Просто после Юлькиной истерики и всплывших на поверхность «приятных» фактов, мои глаза открылись не только на странные поездки Резника, но и на наши со Славой… «отношения». Которые не могут быть либо только рабочими, либо только личными. И вариант с «личным» возможен исключительно в случае, если один из нас отсюда уйдет. Просить без пяти минут тридцатилетнего мужика забить ради меня на свою карьеру и грандиозные перспективы в жизни — это запредельный уровень эгоизма. Даже для той части меня, которая прямо сейчас хочет уволить Дубровского к чертовой матери, а потом набрать его номер и напомнить, что он, вообще-то, должен мне свидание.
Я запрокидываю голову на спинку кресла и горько смеюсь. Господи, да какие отношения, о чем я вообще? Мы коллеги. У него, судя по всему, уже есть какая-то постоянная «брюнетка». Но даже если по какой-то причине он и правда совершенно свободен… Что я могу ему предложить? Себя? Женщину, которая на пять лет старше, с багажом из прошлого в виде тайного романа с генеральным директором в структуре, где мы оба с ним работаем? Меня замыкает от одной мысли о том, какими глазами будет смотреть на меня Дубровский, когда об этом узнает. А может, уже знает? Может, это я, как обычно, обо всем узнаю последней?
Все десять дней я пыталась убедить себя, что все это — просто блажь. Что мое влечение к Дубровскому — это всего лишь реакция на стресс, на одиночество, на чертовски привлекательную внешность и ум. Что меня отпустит. Должно отпустить. Но каждый вечер, когда я остаюсь одна в своей пустой квартире, рука сама тянется к телефону. Открыть его профиль в Инсте, посмотреть на эти черно-белые эстетичные фотографии, на которых нет его лица, но есть его душа. Прочитать его старые сообщения. Вспомнить его удаленные фото на большом черном байке.
Мне нужен Шершень. Просто поговорить. О книгах. О фильмах. О жизни. О том, как хреново бывает, когда тебя предает самый близкий человек. Но его больше нет.
Есть только Дубровский.
А с ним я говорить не могу.
Потому что не знаю как.
Длиннющий рабочий день, наконец, заканчивается. Я закрываю последнюю папку с документами для завтрашнего «исторического» собрания, тру виски, пытаясь унять ноющую головную боль, которая преследует меня уже несколько часов. В кабинете тихо, но если прислушаться, то можно поймать шуршание шин по снегу, который валит уже третий день не переставая. Моя маленькая «Медуза» продолжает жить на подземной парковке, пока я езжу на такси.
— Мы готовы? — Амина заглядывает в кабинет с неизменной чашкой дымящегося капучино и стопкой свежих распечаток, которые она, кажется, генерирует с космической скоростью. — Я тут пробежалась по списку приглашенных… Там такой состав, что мне заранее дурно. Помощник вице-премьер министра, серьезно?
— Успокойся, Амина, — пытаюсь выдавить из себя подобие ободряющей улыбки, хотя у самой под ложечкой неприятно сосет от предвкушения завтрашнего «шоу». Но совсем не из-за парочки громки фамилий, а потому что придется провести в одних стенах с Резником минимум полтора-два часа. — Нам с тобой не придется отчитываться за внешний госдолг. Наша задача — четко и профессионально представить новую структуру, а дальше пусть уже большие дяди решают, кто кому Буратино. Ты свою часть подготовила идеально, я — свою. Так что выдыхай.
— Легко сказать «выдыхай», — она ставит чашку мне на стол, рядом с почти остывшим обеденным кофе, который я так и не успела допить. — У меня от одного вида Резника сегодня уже глаз дергался. Он последнее время сильно не в духе.
Я задерживаю руки на чашке свежего капучино, так и не рискнув оторвать ее от столешницы. Кручу в голове паническую мысль, почему Амина именно сейчас вдруг решила заговорить о генеральном. Но быстро себя останавливаю, потому что это и правда начинает походить на паранойю.
— Наверное, он тоже беспокоится о том, как завтра все пройдет, — говорю максимально ровным тоном.