— Я бы сейчас тебя всю вылизал, прямо здесь, — шепчет куда-то мне в шею. — До истерики, Би.
Я задыхаюсь, потому что никто и никогда не говори мне такого.
Его голос — рваный, дыхание — грязное, слишком откровенное.
— Сдавайся, Би, — он снова целует. В уголок рта, в подбородок, в щеку, прикусывает кожу чуть ниже мочки уха. — Скажи, что я не один в этой хуйне по уши.
Я собираюсь сказать. Уже почти говорю. Но именно в этот момент — проклятый, отчаянный момент — телефон в моем кармане начинает… выть.
Я вздрагиваю, как от пощечины. Холод обрушивается на кожу, просачивается в легкие. Как будто меня вышвырнули из теплой ванны прямо в морозильную камеру.
Слава рычит. Не словами. Глухо, низко, внутри груди. И отпускает меня не сразу. Целует еще раз, быстро, сильно, как будто делает последний глоток.
— Черт… — выдыхает.
Я тяжело сползаю вниз, чувствуя, как дрожат колени.
Телефон продолжает истошно выть. Я достаю его с тремором в пальцах.
Знаю, кто это.
Чей это персональный рингтон, но все равно смотрю на экран.
И мгновенно выныриваю обратно в реальность.
Я смотрю на экран, на Славу, потом снова на экран. Губы все еще припухшие от поцелуя, а на коже до сих пор ощущаются его прикосновения. Грубые, сильные, наглые. Господи, такие приятно наглые.
Имя «Потрошитель» разрывают остатки только что пережитого дурмана, уступая место беспощадному голосу разума. Резник. Сейчас. В тот самый момент, когда я почти позволила себе… снова.
Издевательское напоминание о том, что бывает, когда я разрешаю себе быть импульсивной. Когда моими действиями руководит нетрезвый расчет, а… вообще непонятно что.
Сбрасываю вызов, палец сам нажимает на красную кнопку, обрывая эту пытку. В ушах до сих пор стоит проклятый вой (нужно сменить рингтон, блин), а перед глазами — лицо Славы, искаженное чем-то средним между недоумением и плохо скрытым раздражением. Пытаюсь перевести дыхание, но воздух застревает в легких колючим комком. Господи, ну почему именно сейчас? Почему именно он?
— Все в порядке? — Голос Дубровского звучит глухо, пока он внимательно изучает мое лицо.
— Да, — киваю слишком быстро, слишком рвано. — Просто… работа. Неотложное.
Ложь. Наглая, откровенная ложь. Но что я еще могу ему сказать? Что звонил мой начальник, с которым у меня был короткий, но оставивший слишком много «приятных воспоминаний» роман? Что этот звонок — как ушат ледяной воды, который выдернул меня из огня его поцелуя и вернул в жестокую реальность, где у нас с ним ни черта не может быть будущего?
Телефон снова оживает, на этот раз вибрацией, но я уже знаю, кто это. Снова Резник. Настойчивый, как всегда. Не привыкший к отказам. Я с силой сжимаю аппарат в руке, борясь с желанием швырнуть его в ближайший сугроб. Вместо этого, судорожно нащупываю кнопку беззвучного режима. Пусть хоть обзвонится. Сейчас мне не до него.
Слава делает шаг ко мне, снова пытается обнять, притянуть к себе. Его руки уже на моей талии, пальцы обжигают даже сквозь плотную ткань пальто. Я чувствую его тепло и запах, и на мгновение снова теряю голову, готовая поддаться.
Просто хочется… забыть обо всем.
Но потом перед глазами всплывает лицо Резника, его грязные обвинения.
Слова, брошенные Юлей в чат, о том, «кому еще сосет Франковская».
И я резко отстраняюсь, выставляя перед собой руку, как щит.
— Не надо, Слава. Пожалуйста.
Он хмурится. В серебряных глазах мелькает что-то похожее на обиду, но он отступает. Не сразу. Секунду еще борется с собой, я это вижу по напряженным желвакам на скулах. Но потом все же отходит к машине, скрещивает руки на груди и прислоняется к холодному металлу. Дает понять, что больше не сделает ни шагу, не скажет ни слова, пока я сама этого не захочу. Молчаливый упрек, который бьет сильнее любой пощечины.
Я смотрю на него, и сердце разрывается на части.
Боже, зачем ты такой?!
Такой красивый, такой желанный, такой… запретный.
И этот розовый плюшевый паук, которого я зачем-то достаю из сумки и мну в руках, сейчас кажется каким-то нелепым символом нашей невозможной истории.
Тишина между нами становится почти осязаемой, густой и тяжелой. Я понимаю, что должна что-то сказать. Что не могу просто так развернуться и уйти, оставив его здесь, одного, с этим немым вопросом в глазах.
А вместо этого продолжаю пялиться на его расстегнутую куртку. На узкий свитер.
Вспоминать, какая у него крепкая как будто каменная грудь, когда он прижимает меня к себе.