На заднем фоне замечаю Лилю, жующую пирожок.
Так и вертится на языке парочка ласковых, но я не успеваю склониться к какому-то одному варианту, потому что звонит телефон.
Я переступаю через пакеты, быстро иду по коридору. У моих родителей три больших комнаты в просторной «сталинке». Одна комната когда-то была нашей с Лилей — туда и иду, прикрываю дверь изнутри.
— Франковская, зайдите ко мне, — слышу голос генерального.
В смысле?! Я на всякий случай тру свободной рукой глаза, смотрю на настенные часы, чтобы убедиться — нет, у меня не поехала крыша, сейчас действительно начало девятого.
«Владимир Эдуардович, вы на время вообще смотрели?!» — хочется крикнуть.
Но сдерживаюсь. Понятия не имею, на каких ресурсах — после нервотрепок и разбитой фары моей новенькой машинки, кажется, каждый нерв в моем теле тлеет как бикфордов шнур.
— Мой рабочий день, согласно правилам внутреннего трудового распорядка, заканчивается в восемнадцать ноль ноль, Владимир Эдуардович. Ваш, кстати, тоже.
Пауза.
Такая затяжная и зловещая, что хочется просто тупо положить трубку.
— Я ждал вашу служебную записку, Майя Валентиновна. Надеюсь, не стоит напоминать, о ее содержании?
— У меня нет пробелов в памяти, Владимир Эдуардович. — «Спокойно, Ипполит, спокойно…» — успокаиваю себя цитатой из любимого фильма. — Разве срок был «до конца дня»?
— Если я прошу что-то сделать — это нужно сделать максимально быстро.
Это уже форменное издевательство, потому что он выкатил всем «топам» портянку с таблицей, часть полей в которой требовала таких данных, которые невозможно собрать за день за пару часов. А теперь, внезапно, оказывается, что это нужно было сдать «еще вчера».
— Она будет у вас завтра во второй половине дня, Владимир Эдуардович, — цежу сквозь зубы.
— Очень на это рассчитываю, Майя Валентиновна. Логистика и финансы уже у меня на столе.
Я мысленно закатываю глаза, прекрасно понимая, что мои коллеги пошли по пути наименьше сопротивления — просто взяли какие-то около потолочные цифры. Но сказать это вслух мне не позволяет профессиональная этика.
— Владимир Эдуардович, буду очень благодарна если в будущем, вы будете отправлять подобные задачи на мою корпоративную почту с четкой фиксацией конечных сроков сдачи. Чтобы потом БИМсы не запороли мне квартальную премию.
— Большое спасибо за ценное указание, Франковская.
Почти слышу, как он там скрипит зубами, видимо, тоже сидя на коротком поводке профессиональной этики.
— Всего доброго, Резник, — отзеркаливаю я и быстро, пока он не брякнул еще что-то, заканчиваю разговор.
Секунду спускаю пар.
А потом, подавшись импульсу, заношу его номер в телефонную книгу.
«Потрошитель» — и даже ради такого «особого случая», ставлю на его звонок замогильный вой. Ну а что, не одной мне страдать, когда он будет донимать меня звонками!
После разговора с генеральным нужно перевести дыхание.
Потому что за этой дверью у меня еще как минимум недовольная моим почти_опозданием мама и сестра, которой мне прямо от души хочется высказать. Блин, если она здесь, то почему в магазин после работы, должна была ехать я?!
Присаживаюсь на кровать, упираю взгляд в стену напротив. На полках — наши с Лилей фото. В разные периоды жизни. Но в том месте где раньше на маленькой полочке висели все мои школьные медали и ленты за выигранные конкурсы красоты, теперь стоят фотографии моих племянников. Я в принципе не чувствую себя обиженной — точно не из-за того, что мои ленты с наполовину рассыпавшейся позолотой теперь, скорее всего, лежат в картонной коробке из-под обуви черт знает где. Особняком, на моем письменном столе — наше с Костей свадебное фото. Если меня спросить, была ли я замужем, я сначала уверенно отвечу «нет», и только через секунду вспомню, что была. Это все, что нужно знать о моем браке. Мы поженились когда мне было двадцать восемь, а Косте — на год больше. Наши история была банальной до невозможности — тиндер, симпатия, секс на третьем свидании, общее съемное жилье через три месяца, свадьба через полгода, и развод — через столько же. Мы не ссорились, не изменяли друг другу, просто однажды, сидя за ужином и глядя каждый в свой телефон, кто-то вслух озвучил давно назревавшее: «А давай разведемся?» После развода Косят просто исчез из моей жизни, а я — из его. Где он и что с ним — мне не интересно, хотя мама периодически пытается влить мне в уши полученные через троюродных теток ее внучатых племянников сплетни о нем. Я всегда жестко ее пресекаю, но это все равно почти никогда не работает в долгую.