— Противозаконно быть таким наглым, — пытаюсь отшутиться, потому что аргументы, почему я не могу пойти с ним в кино, стремительно заканчиваются. Справедливости ради — их и так было всего несколько. Откровенно идиотских.
— Противозаконно было сажать меня во «френдзону», Би. И очень неосмотрительно — делать это без предварительных условий.
Я закусываю губу, пытаясь справиться с внезапно нахлынувшим возбуждением. Этот мужчина — чистое искушение. Он знает все мои слабые места, все мои тайные желания. И беззастенчиво этим пользуется. Даже в рамках нашей дурацкой «дружбы».
И настойчивость, с которой Слава продолжает поддерживать наше «общение», несмотря на мою откровенную зажатость… Она ведь что-то значит? Наверное.
— Ну-у-у-у, мы как раз можем их озвучить, — говорю — и офигеваю от игривости в своем голосе, которую я точно не планировала.
— Боюсь, Би, поезд ушел. Так что насчет кино? Выбирай сама, куда хочешь, сбрось ссылку — я закажу билеты.
— Ладно, — выдыхаю я, чувствуя, как сдаюсь под его напором. — Я буду дома примерно через час — посмотрю, что сейчас показывают и предложу варианты на выбор. Завтра… днем?
Потому что днем — как будто безопаснее. Днем — это как будто мы правда просто_друзья.
Пытаюсь нарисовать себе эту картину: молодая свободная женщина идет в кино с молодым мужчиной, который на пять лет ее моложе и выглядит как смесь бэдбоя и порно-звезды.
Не смешно, Майка, вот ни хрена не смешно — думать, что дневной сеанс предаст этому абсурду хоть какой-то налет приличия.
— Днем? — Слава хрипло смеется. — Трусиха. Но ок. Заеду за тобой — отказ не принимается. Считай, это компромиссом на «дневной сеанс» и…
Его слова тонут в гудках парольного входящего вызова. На экране высвечивается — «Мама».
Я сбрасываю. Ну почему именно сейчас?
Почему они все выбирают самые неподходящие моменты?
— Прости, ты не мог бы повторить? — переспрашиваю Славу, — это… тут у меня…
Но договорить не успеваю.
Мама тут же перезванивает. Снова.
И снова. Настойчиво, требовательно, без вариантов что это — не показательная истерика.
— Блин, — я снова сбрасываю, чувствуя, как внутри стремительно закипает раздражение. — Слава, прости, я тебе перезвоню, хорошо? Тут что-то… срочное, видимо.
— Без проблем, Би, — его голос моментально становится серьезным, в нем нет и тени прежней игривости. — Разбирайся. Жду звонка.
— Хорошо.
— Перезвони, Би, ладно? — настойчивее. — Если вдруг что-то… ты поняла?
— Поняла, — соглашаюсь послушно, как маленькая.
Я отключаюсь и с тяжелым вздохом принимаю очередной вызов от матери.
— Майя! — Ее голос врывается в динамик резко и пронзительно, как сирена. — Ты где?! Я тебе звоню, звоню, а ты трубку не берешь! Совсем совесть потеряла?!
— Мам, успокойся, — пытаюсь ее урезонить. — Я за рулем, в пробке. Что случилось?
— Что случилось?! — Она переходит на крик. — У отца сердце прихватило! Ему плохо! Очень плохо! А ты просто сбрасываешь!
У меня в груди все ухает куда-то вниз, обрывая ниточки самообладания.
Папа. Сердце. Плохо.
Эти слова молотом бьют в виски, выхолаживая кончики пальцев до полного онемения.
— «Скорую» вызвали?! — Забываю о пробке, о правилах дорожного движения, обо всем на свете. — Мам?!
— Да какая «скорая»! — она всхлипывает. — Пока они еще доедут…!
Я судорожно пытаюсь сообразить, как развернуться в этом чертовом потоке машин. Руки дрожат, сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.
— Я еду, мам! — кричу и одновременно выкручиваю руль, пытаясь втиснуться в соседний ряд, под возмущенные гудки других водителей. — Я уже еду! Я еду, мамочка, все будет хорошо. Не плачь, мам! Мам?!
Слова матери — «сердце прихватило», «очень плохо», — ввинчиваются в мозг раскаленными иглами, выжигая остатки самообладания. «Медуза» ревет, как раненый зверь, продираясь сквозь вечерний городской трафик. Я нарушаю все мыслимые и немыслимые правила, перестраиваюсь через две сплошные, лечу на мигающий желтый, игнорируя возмущенные гудки и матерные выкрики из соседних машин. Плевать. Сейчас мне на все плевать. Лишь бы успеть. Лишь бы папа был в порядке.
Знакомый двор встречает меня миганием сине-красных огней. «Скорая» стоит прямо у подъезда, ее тревожный свет режет глаза, отражаясь в мокрых от подтаявшего снега окнах. Сердце ухает куда-то в пятки. Я вылетаю из машины, даже не заглушив мотор, бросаю ее как попало, перекрыв выезд какой-то старенькой «девятке».