Подъезд. Знакомая, обшарпанная дверь. И, конечно же, не работающий лифт — эта сволочь ломается с завидной регулярностью. Чертыхнувшись, несусь вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чувствуя, как легкие разрываются от нехватки воздуха. Седьмой этаж. Когда-то я взбегала сюда играючи, а сейчас каждый пролет — как пытка.
Дверь в квартиру родителей приоткрыта. В нос ударяет резкий, тошнотворный запах лекарств — валокордин, корвалол, что-то еще, от чего меня мутит. В прихожей — никого. Только брошенное на пол Лилькино пальто и разбросанные детские ботинки. Андрей и Ксения здесь? Где? У соседей?
— Мама! — кричу я, врываясь в квартиру.
Тишина. Гнетущая, вязкая, от которой стынет кровь.
Наконец, из кухни появляется мать. Лицо у нее заплаканное, осунувшееся, волосы растрепаны. Увидев меня, на мгновение замирает, а потом на ее лице появляется привычное выражение — смесь упрека и вселенской скорби.
— Ну наконец-то! — ее голос дрожит, но в нем отчетливо слышны обвиняющие нотки. — Явилась! А мы тут… Отец…
— Что с ним?! — перебиваю, не давая ей развести очередную трагедию с заламыванием рук.
— В комнате, — она машет рукой в сторону спальни. — А ты где была?! Я тебе звонила, звонила… Если бы с ним что-то случилось…
Я прохожу мимо, игнорируя ее причитания. Сейчас не до этого. Сейчас главное — папа.
В спальне полумрак, еще сильнее пахнет лекарствами и чем-то кислым. Отец лежит на кровати, бледный, с закрытыми глазами. Рядом с ним — двое врачей «скорой», мужчина и женщина, что-то быстро пишут в своих планшетах. На тумбочке — пустые ампулы, шприцы, упаковки от таблеток. Капельница. Тонкая игла воткнута в его вену на сгибе локтя, прозрачная жидкость медленно стекает по трубочке.
— Что с ним? — мой голос звучит хрипло, почти шепотом.
Врач, пожилой мужчина с уставшими глазами, поднимает на меня взгляд. Несколько секунд изучает.
— Сердечный приступ на фоне сильного нервного перенапряжения, — говорит спокойно, без лишних эмоций. Явно по привычке. — Давление подскочило, пульс зашкаливал. Успели вовремя. Сейчас состояние стабилизировали. Пару уколов сделали, капельницу поставили. В госпитализации острой необходимости нет, но…
— Но? — тороплю, слишком нервно и резко.
— За ним нужен глаз да глаз. — Мужчина делает многозначительную паузу, внимательно глядя мне в глаза. — И полный покой. Категорически никаких волнений. Понимаете? Малейший стресс — и все может повториться. Только в следующий раз мы можем и не успеть.
Его слова — как удар под дых. «Малейший стресс». Я смотрю на бледное, осунувшееся лицо отца, на его неподвижно лежащие на одеяле руки, и чувствую, как к горлу подкатывает тошнотворный ком. Что же здесь произошло? Что могло так сильно его подкосить?
— Я могу с ним поговорить? — спрашиваю я, когда врачи заканчивают свои манипуляции и начинают собирать вещи.
— Не сейчас, — качает головой врач. — Пусть поспит. Лекарства сильные. Лучше не тревожьте. Я оставим рекомендации.
Вкладывает мне в ладонь сложенный вдовое листок, в который я зачем-то остервенело цепляюсь пальцами.
Я провожаю их до двери. Мать семенит следом, что-то бубнит про благодарность, пытается сунуть врачу в карман скомканную купюру, но тот вежливо отказывается.
Когда за ними закрывается дверь, я поворачиваюсь к ней всем корпусом.
— Что здесь произошло? — повторяю свой вопрос, стараясь, чтобы голос звучал твердо, без тени истерики. Хотя матерится хочется так сильно, как никогда в жизни. — Почему отцу стало плохо?
Она отводит взгляд, начинает теребить край фартука.
— Просто… разволновался…
— Из-за чего?
Молчит. И в этом упрямом нежелании смотреть мне в глаза, я чувствую что-то неладное. Что-то, что она отчаянно пытается скрыть.
— Почему Лиля здесь? — спрашиваю, оглядывая стоящие в прихожей битком набитые детские рюкзаки и две спортивных сумки явно с вещами моей сестры. — Где Андрей и Ксеня?
— Лиля… на кухне, — неохотно отвечает мать. — Дети у соседки. Тетя Валя их забрала, чтобы не мешали.
Я иду на кухню. Сестра сидит за столом, обхватив голову руками. Перед ней — пустая чашка из-под кофе и пепельница, полная окурков.
Она курит. Снова. Значит, дела действительно хреновые.
— Лиля, — я сажусь напротив, стараюсь смотреть ей прямо в глаза, но она упорно отводит свои. — Что случилось? Рассказывай.
Она зло на меня зыркает, но не произносит ни звука. Только снова закуривает, и на этот раз я просто выбиваю сигарету из ее пальцев. Лиля поджимает губу — зло, как будто это я виновата в том, что произошло, хотя меня здесь даже не было. Но не произносит ни звука — и это лучше всяких слов подчеркивает, что на этот раз случится реальный пиздец.