— С папой все нормально?
— Спит. Я ему укол сделала, который врачи оставили.
— Хорошо. Побудь с ним. Я сейчас вернусь.
Соседка, тетя Валя, полная добродушная женщина, встречает меня на пороге с встревоженным лицом.
— Майечка, что у вас там стряслось? Отец как?
— Все нормально, теть Валь, — пытаюсь улыбнуться, но сейчас у меня уже почти не осталось на это сил. А они еще пригодятся для разговора с племянниками. — Давление подскочило, переволновался. Врачи были, сейчас спит. Вы не представляете, как вы нас выручили.
— Да что ты, милая, какие там выручили, — всплескивает руками. — Они для меня ж как родные. Андрюша уже спит, а Ксюшенька мультики смотрит.
Я прохожу в комнату. Ксюша, увидев меня, бросается на шею, крепко обнимает маленькими ручками. Я прижимаю ее к себе, вдыхая сладкий детский запах ее волос, и чувствую, как к горлу снова подкатывает комок.
Мои маленькие, мои любимые.
До сих пор каждый день вспоминаю ее такое трогательное: «Я тебе водички принесу, тетя Майя…»
— Тетя Майя, а дедуля выздоровеет? — шепчет мне на ухо Ксения.
— Конечно, солнышко, — я целую ее в макушку. — Обязательно выздоровеет. А ты можешь сегодня у тети Вали переночевать? А то дома… немного шумно будет.
Она серьезно кивает, как взрослая.
Андрей спит на диване, свернувшись калачиком. Я осторожно поправляю ему одеяло.
— Тетя Валь, — я выхожу в коридор, — если не сложно… можно они у вас до утра останутся? Я завтра утром за ними зайду.
— Конечно, Майечка, не переживай даже. Я уже тесто поставила — завтра будут пирожки с вишнями.
Я благодарю ее еще раз, выхожу за дверь, но в квартиру заходить не хочу.
Просто стою на площадке, выдыхаю, пытаюсь еще раз переварить все, что произошло.
Сейчас даже с трудом верится, что несколько часов назад все, что меня действительно беспокоило — как вообще будет, если я пойду в кино со Славой. А сейчас, пока верчу в руках телефон и пытаюсь придумать, что ему написать, кажется, будто все это было миллион лет назад и его предложение уже давным-давно не актуально.
В голове уже минуту бьется противная мысль.
Я отмахиваюсь от нее, но она все равно туда возвращается и с каждым разом — зудит все сильнее.
Резник когда-то хвастался, что у него есть связи в налоговой. Буквально — на самом высоком областном уровне. Если бы вопрос решался где-то там, чтобы Лилька была не просто одной из дур, очередной жертвой афериста, которую просто накажут за все, потому что так быстрее, а человеком, за которого попросили…
Мне становится дурно от одной мысли, чтобы ему позвонить.
Просить.
В последний раз наша личная встреча была на собрании с представителями правительства, и после того, как Слава поставил его на место — взгляды генерального в мою сторону моментально прекратились. И его звонки — тоже. Нашу переписку я давно удалила, но все равно прекрасно помню, что последним в ней было мое сообщение с просьбой больше никогда не беспокоить меня по личным вопросам в нерабочее время. А теперь буквально собираюсь сделать тоже самое. Хотя где-то подсознательно бьется, что это — огромная ошибка, что не будет никакого мужского благородства.
Но ради сестры…
Если есть хотя бы один шанс из ста, что это может добавить еще немного бонусов в нашей будущей войне за невиновность — я должна хотя бы попытаться.
Половина одиннадцатого ночи. Я все еще колеблюсь, палец зависает над его именем в списке контактов. Завтра суббота. Он может снова уехать в свою столицу к крестнице, или племяннице, или к кому он там ездит, и тогда я упущу даже этот призрачный шанс. Нужно действовать на опережение. Хотя бы попытаться.
Набираю. Гудки тянутся бесконечно, каждый — как удар молоточком по натянутым до предела нервам. Я уже почти готова сбросить, когда на том конце, наконец, раздается его голос — сонный, но с безошибочно узнаваемой холодностью, которую я уже слышала в тот день, когда он отчитывал меня за татуировку.
— Да?
Я секунду медлю, потому что не успела придумать, как к нему обращаться.
Разговор пойдет о личном. Владимир Эдуардович? Господи, в половину одиннадцатого в пятницу и после того, как мы видели друг друга без трусов, это просто смешно.
Вова? Бр-р-р.
— Резник, — начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно, хотя внутри все дрожит от предвкушения «приятной беседы». Ни на что другое я даже не рассчитываю, но все еще верю в то, что он не откажется помочь. — Это Майя. Извини, что так поздно.
Пауза. Долгая, почти издевательская. Я слышу, как он там, на том конце, шумно выдыхает.