— Франковская, — в его голосе неприкрытая ирония. — Какая неожиданность. Я уж было подумал, ты свято чтишь свои же правила относительно личных звонков в нерабочее время. Или у тебя случилось что-то настолько экстраординарное, что потребовало моего немедленного вмешательства? Надеюсь, не очередной приступ желания обсудить мою неправильную ответственность?
Его слова — как пощечины. Он помнит. И не упускает случая уколоть побольнее. Я сглатываю рвущееся наружу раздражение, заставляю себя говорить спокойно.
— Резник, пожалуйста… Это правда важно, иначе я не стала бы тебе звонить.
— Ни капли в этом не сомневаюсь.
— Моя сестра… — Делаю вдох, успокаиваю нервы. — Моя сестра попала в очень неприятную историю.
— Твоя сестра? — он картинно удивляется. — Сочувствую. Только я тут при чем? Мы с ней, кажется, даже не знакомы. Или я что-то упустил в этой насыщенной событиями неделе?
Он издевается. Откровенно, с наслаждением.
Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Но отступать нельзя.
— У нее очень большие проблемы. Ее… ее подставили. Фиктивные фирмы, огромные долги перед налоговой. Возможно, даже уголовное дело.
Я терпеливо, не поддаваясь на его провокации, обрисовываю ситуацию в общих чертах. Стараюсь говорить сухо, по-деловому, оперируя только фактами, которые успела выудить из Лили и тех бумаг.
Резник слушает молча. Когда я заканчиваю, снова наступает тишина. Такая густая, что ее, кажется, можно потрогать.
— М-да, — наконец, произносит он, и в этом простом звуке столько плохо скрытого злорадства, что меня передергивает. — Неприятная история, Франковская. Очень неприятная. И что же ты от меня хочешь? Моральной поддержки? Или, может, финансовой? Хотя, вроде, поправь меня, если я ошибаюсь, после твоих недавних карьерных взлетов — которые, к слову, обеспечил тебя я — в последнем ты нуждаешься меньше всего.
Резник отыгрывается. За все. За тот вечер у меня дома, за то, что посмела ему отказать, за то, что Слава его публично унизил. И сейчас, когда понимает, что я точно максимально беззащитна, собирается выжать из ситуации максимум удовольствия.
— Я… я помню, ты как-то упоминал, что у тебя есть… знакомый в налоговой. На высоком уровне.
Резник хмыкает. Вальяжно, почти лениво.
— Было дело, Франковская. И что с того? Ты же не думаешь, что я буду по первой твоей просьбе дергать серьезных людей из-за проёба твоей тупой сестры? С какой радости я должен за нее впрягаться? Или за тебя? Ты же, кажется, ясно дала понять, что наши с тобой пути окончательно разошлись. Или я снова что-то путаю?
Его голос сочится ядом. Каждое слово ощущается как плевок.
Мне гадко. До тошноты. Но я заставляю себя говорить.
— Резник, я тебя очень прошу. Помоги. Если есть хоть малейшая возможность…
Он снова молчит, наслаждаясь моим унижением. Я слышу, как он там, на том конце связи, затягивается сигаретой. Шумно выпускает дым.
— Знаешь, Франковская, — говорит наконец, и голос у него становится еще более издевательским. — А ведь ты права. Возможность всегда есть. Но вот вопрос — зачем мне это? Что я с этого получу? Твою вечную благодарность? Боюсь, она мне как-то резко стала не сильно интересна. Особенно после того, как ты предпочла моей компании… хм… как ты там сказала? Кого-то, после кого не хочется отмываться? И еще одного, не слишком обремененного интеллектом размалеванного молодого придурка. Ты прям заставила меня посмотреть на тебя под новым углом, Майя. Признаю. Снимаю шляпу — крепко водила меня за нос, прикидываясь непорочной девицей.
Я сжимаю телефон так сильно, что хрустят пальцы. Дыхание перехватывает.
— Резник, пожалуйста. — Прикусываю губу. Во рту моментально становится солоно от вкуса крови. — Что ты хочешь? Чтобы я извинилась?
— Да иди ты нахуй со своими извинениями. — Он поймал волну и смакует каждое слово. — Боюсь, тебе придется решать проблемы твоей овцы-сестры как-то иначе. Например, можешь пойти отсосать своему бывшему, с которым, как я понял, у тебя все на мази. Или татуированному сопляку. Раз они тебя так знатно трахают, пусть теперь и проблемы твои разгребают. А меня, будь так любезна, больше не беспокой. Особенно по таким пустякам.
И он бросает трубку.
Я еще несколько секунд стою, прижимая телефон к уху, не в силах поверить в то, что только что услышала. Короткие гудки отдают в голову вместе с его последними словами, грязными, мерзкими, от которых хочется вымыться с хлоркой.
Медленно опускаю руку. Меня трясет. Мелкой, противной дрожью. Как будто из меня вынули все кости, оставив только дрожащую, униженную оболочку.