К счастью, я успеваю вовремя закрыть рот. До того, как вслух распишусь перед ним в собственной беспомощности. И, наверное, отчасти еще и в трусости, потому что в глубине души, когда я пытаюсь представить разные варианты моей с Юлей и Резником офисной войны, моего победоносного там… нет.
— Собираешься сдаться напыщенному мудаку и завистливой суке? — Он не давит, он просто как будто тоже пытается помочь мне «зафиксировать» именно такую формулировку.
Но я все равно чувствую себя немного отчитанной.
Как будто все в этом мире всегда идут до конца, и только я, как последняя размазня, добровольно схожу с дистанции, даже если заранее знаю, что в конце меня ждет не финишная прямая — а пропасть.
И от этого становится еще больнее.
— А что мне делать, Слава? — Голос срывается. — Драться? Позволить окончательно превратить себя в посмешище? Ради сомнительного шанса на победу поставить на кон свою репутацию?
— Да, блядь, драться! — Он тоже выходит за берега. — За себя, Би!
Его голос хлещет по щекам — так выразительно, как будто по-настоящему.
Я злюсь.
Пытаюсь защитить свое право быть чертовой слабачкой, а не символом всех на свете угнетаемых женщин. И в эту минуту вижу перед собой не Дубровского, а Вячеслава Форварда — золотого мальчика, который шел по жизни легко, всегда получал то, что хочет, а если падал — то на соломку, заботливо подстеленную всемогущим отцом.
— Прости, но не все из нас обладают способностью прятаться от прошлого за пирсингом и татуировками… — произносит мой рот — не моя голова и точно не мое сердце.
Черт. Господи боже!
Я замолкаю, тяжело дыша. Слова уже сказаны — жестокие и несправедливые.
— Прости, я знаю, что ты — Форвард, — говорю вдогонку. Это уже как будто бессмысленно, но мой рот как будто живет своей жизнью.
Лицо Славы меняет. Порывистость растворятся совсем без следа, уступая место чему-то другому. Чему-то холодному, темному и совершенно мне незнакомому.
Он смотрит на меня так долго, что, кажется, проходит несколько вечностей. А потом тихо, почти беззвучно, говорит:
— Ты копалась в моем прошлом.
Это не вопрос. Это констатация факта.
— Я… я не хотела, — лепечу я, чувствуя, как ледяной холод сковывает губы. — Слава, я просто… случайно…
— Ты просто сунула свой любопытный нос туда, куда тебя не просили. — Его голос резкий, категоричный, как удар хлыста. — Решила, что раз увидела верхушку айсберга, то все знаешь и имеешь право устраивать мне судилище, Би?
На этот раз его «Би» звучит как ругательство.
И взгляд снова такой же, как в тот вечер — когда он оставил меня одну, когда смотрел на меня сверху вниз так, будто все обо мне знает.
— Один-один, — снова «выстреливает» мой рот.
Он подходит ко мне вплотную. Его глаза — два куска льда.
— Ты ни черта обо мне не знаешь, Майя, — выплевывает мне в лицо. — Ты не знаешь абсолютно, блядь, ничего. Ты видишь только то, что хочешь видеть. Картинку. Фасад. Ты понятия не имеешь, что значит по-настоящему бороться и каждый день вставать с кровати, когда хочется просто сдохнуть. И собирать себя по кускам, когда от тебя нихуя не осталось.
Он замолкает, делает глубокий, рваный вдох.
Я пытаюсь вставить слово, что-то сказать, извиниться, объяснить, но Слава снова рубит с плеча.
— Зачем говорить, что простила, Би, если не простила? — Вопрос риторический — это ясно без уточнений.
Он разворачивается, идет к своей машине.
— Слава, подожди! — кричу ему вслед, хотя понятия не имею, что делать, если он действительно остановится.
И замираю как вкопанная, с абсолютно деревянными губами, потому что он действительно поворачивается.
— Знаешь, что самое смешное? — говорит он, глядя куда-то в темноту — не на меня. — Я правда поверил, что ты… простила.
Он садится в джип.
Мотор ревет, ослепительные фары режут темноту.
Машина срывается с места, оставляя за собой облако выхлопных газов и меня.
Одну.
Посреди пустой, холодной парковки.
Совершенно раздавленную.
Глава тридцать шестая
Утро пятницы встречает меня оглушительной, звенящей тишиной в собственной квартире. Я стою перед ростовым зеркалом в гардеробной, и женщина в отражении смотрит на меня с холодным, отстраненным любопытством. Она мне почти незнакома.
Сегодня я позволю себе быть красивой. Не просто деловой, не стильной, а именно красивой. Утонченной, хрупкой, почти эфемерной. Как будто чем больше хаоса и грязи бушует внутри, тем безупречнее должен быть фасад. Мое оружие, моя броня на сегодня — темно-изумрудное шелковое платье. Оно струится по телу, как вторая кожа, обрисовывая каждый изгиб, но не крича об этом. Длинные рукава, закрытая линия ключиц и дерзкий, почти до середины бедра, разрез сбоку, который обнаруживает себя только при ходьбе. Провокация, замаскированная под элегантность. Мой стиль.