И от этого сходства и одновременно различия мне становится физически дурно.
Как любит говорить Натка — гены пальцем не раздавишь.
А еще у него, должно быть, невероятно развито чутье, потому что он на секунд отвлекается от разговора и переводит взгляд на меня — безошибочно, прицельно, как будто по заранее подготовленным координатам.
Взгляд у него такой же как и у Дубровского — без намека на попытку как-то сгладить или замаскировать интерес. Он просто смотрит, изучает, как будто увидел что-то… необычно или интересное?
— Да, внушительный мужчина, — роняю я холодно, заставляя себя отвести взгляд.
— Внушительный? Майя, да он… — Амина осекается, наткнувшись на мое ледяное выражение лица, и тут же переключается на рабочий тон. — Я проверила аккредитацию. Все на месте. Кроме…
Она замолкает, и в этот момент я чувствую знакомый, удушающий запах. Нет, парфюм сам по себе великолепен, но я знаю, кто его носит и этот «кто-то» стоит сейчас так близко, что меня буквально тянет зажать нос.
— Майя. Амина. Снова вместе и уже плетете заговор? — Голос Юли, сладкий, как патока, и ядовитый, как змеиный яд. — Или готовитесь к моему триумфу?
Я медленно поворачиваюсь.
Юля сияет. Оценивает меня с ног до головы, и в ее глазах на долю секунды мелькает откровенная, неприкрытая зависть, которую она тут же маскирует снисходительной улыбкой.
— Выглядишь немного уставшей, — говорит она, полным фальшивого сочувствия голосом. — Не выспалась? Волнуешься, наверное. Не переживай, я все держу под контролем.
Еси это была попытка отвесить мне еще одну унизительную пощечину, то выходит она так себе.
— Благодарю за заботу, Юлия Николаевна, — отвечаю я, четко и спокойно, без единого повода за который она могла бы зацепиться. — Но я предпочитаю обсуждать рабочие моменты в более подходящей обстановке. У нас есть регламент и субординация. Или вы забили и на этот документ, потому что были слишком увлечены вылизыванием эго своего начальника?
Ее триумф медленно сползает с лица. Юля пытается невозмутимость, но не только она одна знает, куда бить, если прицелиться как следует.
Она просто уходит, не сказав нам с Аминой больше ни единого слова.
И эту маленькую победу я записываю на своей счет.
Примерно через полчаса начинается официальная часть. Гаснет свет, на огромном экране появляется логотип NEXOR Motors. Ведущий, известный тележурналист, выходит на сцену, говорит какие-то пафосные слова о будущем, об инновациях, о прорыве. Я не слушаю. Я смотрю на сцену, где в первом ряду сидят они. Собственники, Резник, Юля.
И рядом с ними — Павел Форвард.
Я пытаюсь найти позитив в том, что замена меня на Юлю хотя бы не обязуется меня сидеть на сцене рядом с ним. Не знаю почему, но одна эта мысль почему-то холодит кончики пальцев. Он не сделал мне ровным счетом ничего, но мне инстинктивно хочется держаться на расстоянии. Может потому, что за секунду до того, как его приглашают на сцену, он снова, как в прошлый раз, безошибочно находит меня за столиком и смотрит как на причудливый музейный экспонат?
Я сжимаю лежащую на коленях сумку и чувствую облегчение только когда Форвард выходит на сцену и начинает говорить. Его внимание полностью переключается на зал. У него идеальная речь, четкая дикция и никаких слов-паразитов (в наше время даже чиновники топ-уровня далеко не всегда могут таким похвастаться). Форвард-старший говорит уверенно, четко, без бумажки: о государственных интересах, о стратегическом партнерстве, о будущем, которое мы строим вместе.
Он — человек власти. И эта власть ощущается в каждом его жесте, в каждом слове.
Я ищу глазами Славу. Он сидит в третьем ряду, рядом со своей командой. Он тоже в костюме. Идеально скроенном, темно-сером. Белоснежная рубашка, узкий черный галстук. Он больше не похож ни на бунтаря-байкера, ни на гениального конструктора. Сейчас он как будто снова Вячеслав Форвард, как будто царевна-лягушка сбросила, наконец, свою кожу.
Сейчас он тот самый красавчик, с глянцевых обложек трехлетней давности.
Стильный. Успешный. И… чужой.
Пропасть между нами, которая и так была огромной, теперь кажется непреодолимой.
Он не смотрит на сцену, он смотрит на отца. У Славы совершенно непроницаемое лицо. Но я все равно замечаю, как напряжены его плечи, как сжаты в кулаки лежащие на коленях руки. Когда Павел Форвард заканчивает речь под гром аплодисментов и возвращается на свое место, он проходит мимо сына. Они не обмениваются ни словом, ни взглядом. Просто холодный, едва заметный кивок. И все. Между ним как будто холодная ледяная стена — почти такая же толстая, как теперь между ним и мной.