Hornet: Момент, когда приходилось делать вид, что ничего не чувствуешь, хотя на самом деле чувствуешь слишком много.
Я: Иногда нужно позволять себе все чувства.
Hornet: Это не практично.
Я: Звучит очень… одиноко.
Hornet: Я не женат, не в отношениях. Как еще, по-твоему, я должен «звучать»?
Я: О, кажется, я понимаю, почему Шершень! (от авт.: в переводе с англ. «hornet» означает «шершень») Ты же все время жалишь!))
Я шучу.
Даже если слишком резко, но это не важно.
Просто пытаюсь поскорее зацементировать мысль о том, что теперь я знаю о нем еще немного личного. Мне какая разница, что происходит в жизни человека, которого я совершенно точно не планирую развиртуализировать?
Hornet: Ты ошибаешься. Шершень жалит только тогда, когда его вынуждают.
Я улыбаюсь, почему-то воображаю его в этот момент с жутко самодовольной улыбкой, даже если в целом не имею ни малейшего представления о том, как он выглядит.
Я: Неужели кто-то посмел тебя вынудить?
Пауза.
Hornet: Ты даже не представляешь.
Я: И что, ты уже ужалил в ответ?
Hornet: Мне пришлось.
Я непроизвольно облизываю губы.
Я: Месть?
Hornet: Хуй его знает, что это было.
Я: Ты всегда так — никогда не даешь прямых ответов?
Hornet: Только когда это продолжает разговор.
Я: К чему такие сложности?
Hornet: Может, потому что мне нравится представлять, как ты читаешь мои сообщения?
Hornet: Прикусываешь нижнюю губу, думая, что мне ответить?
Hornet: И как у тебя в этот момент розовеют скулы?
Я резко кладу телефон на стол экраном вниз и отворачиваюсь, будто он действительно может меня видеть.
И потому что отчетливо понимаю: в эту минуту мои скулы и правда горят.
Я не знаю, что ответить.
Мы в каком-то сдержанном формате пишем друг друг другу уже несколько недель. Вернее, сегодня я впервые написала сама, первой, по своей инициативе. Но вот такой личный формат между нами случается впервые. И я совершенно не знаю, как на него реагировать. Потому что не готова ответить, что иногда тоже фантазирую о том, как Шершень выглядит в реальности. Прячусь за мысль о том, что он просто какой-то жутко солидный и импозантный дядечка а ля Джереми Айронс. Так почему-то спокойнее.
Но, к счастью, виртуальные разговоры тем и хороши, что из них всегда можно быстро и безопасно «слиться». Именно так я и делаю. Закрываю нашу переписку, оставляя слова моего анонима без ответа. Говорю себе, что мне не нужны случайные романы, тем более с незнакомцами. Мне сейчас вообще никакие романы не нужны.
Я просто больше не буду ему отвечать.
Можно было бы вообще заблокировать с концами, но на этот шаг малодушно не хватает силы воли. Может, потому что за последнее время Шершень умудрился стать моим единственным интересным собеседником, и мне просто до жути не хочется закрывать наш с ним маленький книжный клуб на двоих?
Все эти мысли приходится силой вычеркнуть из головы, а иконку приложения я вообще прячу на второй экран и отключаю уведомления. С глаз долой. Чтобы случайно не ткнуть, потому что телефон мне все-таки периодически нужен и игнорировать его не получится.
— Вы сегодня прямо ранняя пташка, Майя Валентиновна, — шутит охранник, когда я сканирую свой пропуск на проходной.
— Есть у меня плохая привычка иногда хотеть спать дома, — шучу в ответ и быстро выбегаю на крыльцо.
Ругаю себя за то, что так старательно переключилась на работу, что в итоге чуть не забыла про нашу с Резником встречу. За руль «Медузы» прыгаю в итоге прямо в туфлях, поздно сообразив, что забыла переобуться.
Пока еду и оцениваю пробки на дорогах, слежу за временем.
На всякий случай пишу Резнику, что могу немного опоздать, отшучиваясь, мол, это все из-за той новой программы, которую приходится сделать по его указке. Он надиктовывает голосовое, в котором сокрушается, что уже на месте и чувствует себя студентом на детсадовском утреннике.
Я вслух смеюсь, представляя эту картину. Кафе, которое я выбрала, известно своей атмосферой без претензий, а главное — вкусными и недорогими десертами, и отсутствием алкоголя. Поэтому основной контингент — это, конечно, молодежь.
На место приезжаю даже без опозданий, быстро забегаю внутрь и осматриваюсь.