Куда там. Вместо этого Дубровский свободной рукой берет меня за плечо, разворачивает к себе лицом.
Прижимает, молниеносно блокируя прямо в воздухе мою занесенную со стаканчиком руку. Чувствую себя марионеткой на шарнирах — гнет и ставит, как ему нужно.
Серебряный взгляд блуждает по моему лицу.
Мой — по колечку в его нижней губе.
— Пойдешь со мной на свидание? — Оттягивает мою голову немного вниз, вынуждая смотреть ему в глаза. — В ресторан, в стейк-хаус, в кино?
— Ты больной?
— Простыл немного, — дергает плечом, и я абсолютно не понимаю, это такая идиотская шутка или он всерьез. Голос-то и правда простуженный.
— Убери от меня руки или я закричу.
— Кричи, — лыбится. — Ты охуенно кричишь.
Я просто реально не знаю, как с ним разговаривать.
Он вообще без тормозов?
Он тут не один! И подкатывает ко мне? Чтобы что? Еще раз трахнуть и отвалить, изваляв в очередной порции своего фирменного презрения?
— Я тебя только для «потрахаться» хотела, забыл? — Сощуриваюсь, заставляя голос звучать максимально язвительно. — Какие свидания? Ты что — залип, Дубровский?
Он едва заметно дергает уголком губ. В этом движении есть что-то темное и острое.
— Ты удивишься, Би, но не только ты умеешь совершать ошибки.
Он чуть сильнее тянет мою косу, накрученную на его кулак, и я чувствую, как накаляется кожа. Моя голова непроизвольно откидывается назад, его наоборот — еще ниже, нос к носу. Его губы пахнут сладкой жвачкой и сигаретами.
— Может, в этот раз тоже ошибаешься? — Я с трудом выдыхаю, запоздало пытаясь вырваться.
Дубровский не отвечает сразу. Он просто смотрит так, что кажется, может видеть меня насквозь. Глубже, чем я хочу позволить, но ему, как обычно, мое «хочу» до одного известного места.
— Может и ошибаюсь, — наконец говорит он. Но звучит это так, будто ошибиться он как раз боится меньше всего.
Еще бы, это ведь не его репутация на кону.
Не про него, а про меня, вероятно, ходят мерзкие слухи — уже далеко за пределами двух наших офисов.
Я резко дергаюсь, снова пытаясь выдернуть волосы, но он удерживает. Странно, но это почти нежно и, в то же время, достаточно бескомпромиссно, чтобы я даже пошевелиться не могла.
— Тебе вообще нормально вот так? — шиплю. — За косу девочку держать?
— Я просто боюсь тебя отпускать, — как-то на контрасте очень откровенно говорит Слава. Странно искренне.
— Боишься, что по роже тебе дам? — бешусь, потому что воздух из его рта — такой же сладко-табачный, уже абсолютно отчетливо «целует» мои губы.
— Боюсь, что убежишь. — Делает глубокий, очень медленный вдох. — Прости. Пожалуйста, прости, Би.
Его голос становится совсем тихим.
Мы смотрим друг на друга, и у меня в голове почему-то отдается, что ему ведь жутко неудобно так стоять, согнувшись надо мной как слишком высокому дереву. Я тоже не коротышка, у меня стандартный метр шестьдесят один, но рядом я кажусь и правда очень маленькой.
Он так искренне просит прощения.
Я хочу сморгнуть это странное давящее наваждение, буквально вырывающее из меня «прощаю», потому что… правда простила. И, может быть, если я скажу…
Дубровский на секунду с шумом втягивает воздух, отводит подбородок и убирает руки, чтобы прикрыть кулаком рвущийся из груди кашель.
Я все-таки моргаю — и наваждение испаряется.
Остается только стоящий передо мной молодой придурок, который сначала вытер об меня ноги, потом позвал меня на свидание, наплевав на то, что у него есть постоянная женщина, а потом сам себя назначил искупившим вину, решив, что может просто так сказать «прости» — и это зачтется.
Я отступаю от него на шаг — это не много, но теперь между нами есть свободное, не наполненное его запахом и теплом тела пространство, в котором я могу спокойно дышать.
Этого достаточно, чтобы справиться с эмоциями и взять себя в руки.
Может, не до конца, но мозг уже работает.
— Би, хотя бы дай мне просто…
— Я тебя давно простила, Дубровский, — перебиваю слишком резко, но спокойно. Просто потому что не хочу его больше слушать. — Серьезно. Никаких обид.
Он прищуривается, серебряные глаза за длинными ресницами темнеют.
Ищет подвох? Нет никаких подвохов.
— Я правда не держу на тебя зла, — и даже сносную доброжелательную улыбку изображаю, потому что надо. — Я просто… знаешь… хочу все забыть. Однажды проснуться и побежать в душ не потому, что до сих пор тебя смыть хочется, а просто потому что так надо.