Которое он, как и все остальные фото из нашей переписки, удалил. Совершил акт возвращения моих личных границ.
Теперь у нас просто «книжны клуб»: интересный, удобный и совершенно понятный формат общения. Даже не так, чтобы дружеский.
К тому времени, как Резник приходит на кухню, я успеваю привести индюшиное филе в человеческий вид и ставлю его в духовку. В огромной красивой керамической миске — намытые овощи.
— Помочь? — Резник деловито закатывает рукава и до того, как успеваю ответить, сам тянется за ножом.
— Ты уже поставил елку? — мне кажется, что времени прошло всего ничего, учитывая ее размеры. У меня дома елки вообще нет — я ограничилась парой сосновых веток и маленькой хрустальной статуэткой с хрустальными же игрушками. Купила когда-то на стекольной ярмарке и с тех пор в моем доме перестала появляться даже искусственная.
— Да, осталось нарядить, но тут я пас, — поднимает руки, а потом берется за помидор.
Краем глаза наблюдаю, что получается у него не очень.
Сдерживаю улыбку, когда Вова сначала отрезает кругляш — медленно и степенно — а потом еще пару секунд оценивает его размер, прикидывая, пойдет ли так.
— Неплохо для первого раза. — подбадриваю и, одновременно, немного посмеиваюсь, раскусив его с головой.
— Это настолько очевидно? — Он озадачено трет подбородок.
— Просто ты слишком стараешься, как все новички. — Немного подумав, все-таки рассказываю. — Мой папа не умеет готовить абсолютно. Живет в своих научных работах. Но иногда ему приходится браться за нож и у тебя было как раз такое же лицо. Возможно, если ты решишь впечатлить своим разносторонним развитием какую-то менее искушенную женщину…
Я зачем-то беру эту многозначительную паузу.
Мне всегда страшно в начале чего-то, что может быть настоящим.
Я поняла это примерно на третьем мужчине в своей жизни, когда сначала позволяла ему ухаживать, а когда он сделал шаг навстречу — страх снова оказаться «не той женщиной» потянул меня назад.
— Ты до сих пор нервничаешь? — Резник откладывает попытки разделаться с помидором, вытирает руки бумажным полотенцем и забирает из моих баклажан, который я так и не разрезала.
Карие глаза следят за моей реакцией.
Он всегда очень пристально наблюдает. Изучает. Как будто и правда готов остановиться в любую минуту, если поймет, что ему тут не рады.
Я даю подтянуть себя ближе.
Даю забросить мои ослабевшие руки себе на шею, а дальше уже сама — смелее, прохожу пальцами по коротко стриженному затылку.
— Я просто с трудом отключаю голову, — сознаюсь на его до сих пор висящий без ответа вопрос.
— Иногда это нужно делать, Майя. — Сильные мужские руки вжимают наши тела друг в друга.
Я чувствую, что этот мужик заводится с пол-оборота.
Это всегда немного льстит — как будто дело не только в естественной физиологи, но еще и во мне лично. Или только во мне? Может быть, дело всегда только во мне?
— Я спешу? — наклоняется к моему виску, дышит в волосы, пока ладони поглаживают талию и бедра, не опускаясь на слишком интимную «глубину».
Я не знаю.
Я растеряна, но мне определенно нравится его запах, и твердость тела под свитером и внизу, там, где он упирается в меня пахом. У меня нет страха, что что-то пойдет не так. Просто нервозность. Скорее всего, это просто резонирует оставленный Дубровским «приятный» триггер, что как только мы займемся сексом — красивая картинка развалится и под ней окажется какая-то чернушная изнанка.
Или я просто боюсь, что те два проклятых оргазма никто не переплюнет?
Я чувствую мужские губы, медленно скользящие по моему виску, шее, к уголку рта.
Уступаю мягкому напору, поддаюсь, когда целует, проводит языком по губам. Это немного щекотно, поэтому я улыбаюсь и расслабляюсь. Резник тоже улыбается, заглядывает мне в лицо, пока я с извиняющимся видом старательно растираю нижнюю губу, чтобы избавиться от застрявшего под кожей зуда.
Потом мы снова смотрим друг на друга.
Я не то, чтобы вижу — скорее, чувствую читающийся на его лице вопрос: «Разрешишь мне все?»
Медленно киваю, но тоже абсолютно без понятия, происходит ли это физически или только в моем воображении.
Но каким-то образом все работает, потому что Резник обхватывает мое лицо ладонями, наклоняется и сразу налетает на мой рот — жарко, без стеснения и осторожности. На секунду даже кажется, что он вот так немножко мстит мне за то, что столько времени его динамила.
Язык очерчивает мой рот изнутри, лижет, помечая своей слюной.