Я чувствовал, как её сердце бьётся в такт с моим, как наши тела сливались в едином порыве, словно два магнита, притянутые непреодолимой силой. Каждый вздох, стон и шорох её одежды звучали для меня как музыка, симфония желания, которую я никогда не забуду.
Я на мгновение отстранился, чтобы вдохнуть воздух и увидеть её лицо, освещённое мягким светом. Её глаза, в которых бушевала буря эмоций, смотрели на меня с нежностью и жаждой, и я снова потерял голову.
— Ты уверена, что делаешь правильный выбор? — прошептал я, хотя ответ уже был очевиден. Её едва заметный кивок значил для меня всё.
И снова наши губы встретились, но на этот раз поцелуй был глубже, интимнее, полон обещаний и невысказанных слов. Я чувствовал, как её тело дрожит под моими руками, как она полностью отдаётся этому моменту, этому чувству, которое захватило нас обоих.
Я больше не был телохранителем, а она больше не была той, кого я должен был защищать. Мы были просто мужчиной и женщиной, объединёнными страстью, которая превосходила любые правила и запреты.
Мои руки скользнули ниже, исследуя её тело и чувствуя, как она отвечает на каждое моё прикосновение. Её стоны становились громче, а дыхание — прерывистее. Я чувствовал, как она растворяется в моих руках, как её сопротивление исчезает, уступая место всепоглощающему желанию.
И я знал, что это только начало. Начало того, что изменит нас навсегда, оставит неизгладимый след в наших душах. Мы стояли на пороге новой реальности, где любовь и страсть были единственными законами, а мы — их единственными правителями.
***
Тем временем
— Алес, почему ты здесь один? — спросила Мирабель, подходя ко мне.
Я окинул зал усталым взглядом, надеясь, что кто-то придёт мне на помощь. Говорить с ней сейчас было выше моих сил. Я понимал, что совершил ошибку, пригласив её однажды на танец. И теперь её взгляд говорил больше, чем любые слова, которые она могла бы произнести.
Мне было трудно подобрать слова, чтобы объяснить Мирабель, что её попытки привлечь моё внимание напрасны. Я чувствовал стыд от того, что она испытывает ко мне чувства, и ещё больше не хотел причинять ей боль своим отказом.
— Алес, что-то случилось? Почему ты молчишь? — её голос снова прозвучал, настойчиво пытаясь вернуть моё внимание. Я глубоко вздохнул и повернулся к ней, стараясь изобразить искреннюю улыбку.
— Всё в порядке, Мирабель. Я один, потому что обещал твоей сестре присмотреть за тобой.
Её глаза на мгновение вспыхнули радостью, она широко улыбнулась, и её щёки слегка порозовели от смущения.
— Присмотреть?
Я кивнул, добавив:
— Да, пока она не вернётся.
Улыбка Мирабель тут же погасла, и я почувствовал, как в сердце кольнуло, словно стал причиной её огорчения.
Я видел, как её плечи опустились, как погас тот огонёк в глазах, который я так старательно пытался не разжечь. Это было хуже, чем прямой отказ, хуже, чем любые слова, которые я мог бы подобрать. Моя ложь, призванная смягчить удар, оказалась ещё более болезненной. Я хотел, чтобы она поняла, что я не тот, кто ей нужен, но не таким способом. Не через эту жалкую попытку выдать себя за заботливого друга её сестры.
Мирабель отвернулась, её взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы зала, за пределы этого неловкого момента. Я чувствовал себя ещё более одиноким, чем до её появления. Её молчание было красноречивее любых упрёков.
Я хотел сказать что-то ещё, что-то, что могло бы исправить положение, но слова застревали в горле. Любое дальнейшее объяснение, казалось бы, лишь оправданием, ещё большим унижением для неё.
Через некоторое время, полное нашим молчанием, к нам подошел мужчина, чья внешность говорила о прожитых годах и пережитых трудностях. Его лицо, отмеченное печатью усталости, утратило былую беззаботность.
Фигура его была внушительной, не просто полной, а словно впитавшей в себя тяжесть времени и бремя принятых решений, обветренная и крепкая.
Густая, тронутая сединой борода, местами редеющая, обрамляла лицо, которое казалось высеченным из камня. На нем застыло выражение полного безразличия, словно никакие чувства не могли пробиться сквозь эту маску, кроме глубокой усталости. Но истинная суть человека таилась в глазах, скрытых под тяжелыми веками. Взгляд его был неизменно серьезен, холоден и пуст, как у того, кто повидал слишком многое и теперь ничем не может быть ни удивлен, ни тронут.