Я не хотела жить такой жизнью, не хотела партнёра, который бы считал меня пустым местом. Но спрашивали ли меня о том, чего я хочу? Нет, меня просто поставили перед фактом. Перед фактом, от которого хотелось выть и нахрен сбежать из города, лишь бы прожить жизнь так, как я планировала.
И вот теперь я стою перед алтарём, похожим на решётку, которая словно кричит, что моя жизнь станет тюремной. Белое платье кажется мне саваном, а вокруг лица, полные благожелательности, с снисходительным пониманием в глазах: «Потерпи, девочка, это для твоего же блага». Но моего ли? Кто вообще спрашивал меня о том, что для меня благо?
В голове крутится лишь одна мысль: бежать. Бросить всё и бежать, куда глаза глядят. Но ноги будто приросли к полу, а сердце бьётся так сильно, что кажется, его слышат все вокруг. Я словно птица в золотой клетке: красивая, но лишённая свободы.
Взгляд упирается в лицо жениха. Он смотрит на меня с самодовольной уверенностью победителя. Он уверен, что заполучил красивую игрушку, которую будет показывать друзьям и хвастаться ею. Он не видит во мне человека, личность, душу.
Он видит лишь предмет, вещь, очередное доказательство своей «мужской» состоятельности. И в этот момент я понимаю, что если сейчас ничего не сделаю, то моя жизнь будет прожита зря. Но что я могла сделать?
Бросив взгляд через плечо Рафаэля, я снова встретилась глазами с японцем. Он продолжал смотреть на меня, и теперь в его взгляде я увидела едва уловимое сожаление. Это было так неожиданно, что в животе запорхали бабочки. Впервые за все наше общение он позволил себе проявить эмоции, пусть и мимолетно. Его сочувствие стало для меня настоящим облегчением.
И вот, наконец, пришла моя очередь дать клятву, которую я знала, что не сдержу. Не сдержу, потому что осознавала: я не полюблю Моретти. Ни сейчас, ни когда-либо потом. Как бы ни старалась, я видела в нём лишь угрозу. Он не станет мне тем самым супругом, которого я представляла в своих мечтах. Но сейчас уже поздно что-то изменить.
Прозвучали те самые слова священника, после которых моя жизнь полностью изменилась. Вот только знать бы: в худшую или лучшую сторону?
— Берёте ли Вы, синьорина Де Коста, в законные мужья, синьора Моретти, чтобы быть с ним в горе и в радости, в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности, быть ему опорой, верой и правдой? Быть с ним до самого конца, пока смерть не разлучит вас?
Воцарилась тишина. Я смотрела на Рафаэля, собираясь произнести те самые две буквы, которые означали бы моё согласие добровольно войти в клетку к хищнику.
Моретти тяжело дышал, нервничая из-за моего затянувшегося молчания. Я бросила быстрый взгляд на свою сестру, которая не могла сдержать слёз, нежно улыбнулась ей, чтобы придать себе сил, и уже с уверенностью посмотрела в глаза Рафаэля.
— Да, — произнесла я твёрдым голосом, не дрогнув. Я справилась. Я показала ему, что не отступлю.
Я смогла, но теперь мне предстоит каждый день бороться с человеком, который стал моим мужем.
Гости встали и разразились бурными аплодисментами. Священник провозгласил нас мужем и женой, и Рафаэль, не колеблясь, прильнул к моим губам, словно слишком долго ждал этого момента. Я закрыла глаза, не в силах выносить этот смрад, но, к моему удивлению, поцелуй оказался не таким уж неприятным. Я не почувствовала отвращения, но первой отстранилась от супруга.
После торжественной церемонии начался банкет, и гости, предвкушая продолжение праздника, расселись за накрытыми столами. В воздухе витала атмосфера радости и ожидания. Кто-то уже оживленно общался в компании, делясь впечатлениями и смехом. Кто-то, немного перебрав с шампанским, расслабился и весело болтал. А кто-то, предвкушая начало новой рабочей недели, уже начал обсуждать свои планы и проекты.
Я же сидела за свадебным столом и бездумно ковыряла вилкой в тарелке. Еда казалась безвкусной, аппетит начисто пропал. Меня била дрожь, ледяная и липкая, при одной только мысли о предстоящей брачной ночи. Сердце бешено колотилось, а в голове метались тревожные мысли. Я не могла позволить Рафаэлю… взять меня. Это было невозможно. Нужно было что-то придумать, срочно. Но что? В голове царил хаос, и ни одна идея не казалась достаточно хорошей, достаточно спасительной.