В последний раз ризничий бегал так лет пятьдесят назад. В жандармерии монах едва отдышался; его лицо перекосило от ужаса, и он молча указывал в сторону собора. Жандармы знали ризничего, и двое из них сразу отправились в собор.
У собора собралась толпа обеспокоенных пилигримов и горожан.
— Пропустите, пропустите! — кричали жандармы. На запертых дверях главного входа красной аэрозольной краской было написано: «Убивайте идолопоклонников! Захватывайте их, осаждайте, сражайтесь с ними!»
Один из жандармов переписал лозунг в блокнот, и они с напарником вернулись в участок, чтобы немедленно известить мэра.
Мэра Шартра встревожила эта новость. Его, ортодоксального католика, подобное кощунство огорчало и оскорбляло. После терактов в Сан-Петронио и Сантьяго дело не походило на обычное хулиганство. Он приказал шефу полиции эвакуировать соседние районы, собор опечатать и ждать дальнейших указаний. Положив трубку, мэр разбудил секретаршу и велел соединить его с президентом.
— С господином президентом? — переспросила секретарша, испугавшись, что неправильно поняла.
— Нет, — подтвердил мэр, — вы не ослышались.
— Так, значит, господина мэра с господином президентом?
— Да, с ним и ни с кем другим.
Известие сообщили президенту, информация просочилась в прессу… Вскоре Франция и весь мир узнали, что двери Шартрского собора обезображены цитатой из Корана.
С инцидента в Шартре все и началось. Почти каждый день в новостях сообщали об оскверненных христианских святынях. Как талибы разрушили гигантские статуи Будды в Афганистане, так неизвестные злоумышленники сносили головы памятникам святым или портили бесценные алтарные росписи. Франция не знала подобных актов вандализма со времен Великой революции — вслед за собором в Шартре осквернили Сент-Шапель в Париже, уничтожив витражи. А в базилике Св. Марии Магдалины в Везеле забросали навозом скульптуру, изображающую Христа во всем величии. Так и не нашли головы улыбающегося ангела из Реймского кафедрального собора. Волна массового вандализма прокатилась по Италии, Испании, Австрии, затронув и католические святыни Германии.
Ватикан изо всех сил замалчивал инциденты, в которых не пострадал ни один человек. Священникам оскверненных церквей и соборов запретили говорить с прессой, а на ТВ, радио и в газеты позвонили с просьбой не раздувать шумиху. Тщетно. Ведь СМИ только того и хотели: вандализм и отчаяние потерпевших помогали газетчикам поднять продажи, а публицисты наперегонки строчили статьи. Возросло давление на мусульманские общины, которые, по всеобщему мнению, покрывали ответственных. Мусульмане отрицали свою причастность, усугубляя собственное положение.
— Хорошие новости, профессор.
Лео нетерпеливо улыбнулся.
— Глаза невредимы: зрачки реагируют нормально, роговица не помутнела, катарактальных изменений хрусталика не выявлено. Помутнения стекловидной полости нет, оптический нерв в норме, поле зрения — в пределах нормы. Общий итог: все в порядке. — Голос офтальмолога, полного мужчины лет шестидесяти в очках с толстыми стеклами, звучал особенно убедительно.
Лео вымотался, проходя тест за тестом в больнице Джорджтауна.
— Это замечательно, доктор. Но если все в порядке, как вы объясните случившееся?
Ничего не видя, он сидел на полу в гостиной и ждал… На ощупь добрался до телефона, набрал 911. Прибыла «скорая», доставила Лео в больницу Джорджтауна, где зрение начало постепенно, как бы нехотя, возвращаться. С отчаянной надеждой Лео наблюдал, как образы из неясных становятся размытыми, потом обретают резкость. Четко разглядев секретаря доктора, ничем не примечательную женщину средних лет, Лео пришел в восторг. Когда офтальмолог начал проверку, зрение уже полностью восстановилось.
— Что ж, профессор, нужно хорошенько разобраться. Временная слепота — случай редкий, она может быть симптомом другого заболевания. Чтобы окончательно все выяснить, надо пройти дополнительные тесты, — объяснил офтальмолог, чем весьма взволновал Лео.
Как заведующего кафедрой его обслужили вне очереди, прогнали через два компьютерных аксиальных томографа — с введением контрастного препарата и без.