В камере томографа на Лео накатил приступ клаустрофобии. Захотелось нажать кнопку тревоги на пульте, который дал лаборант («на всякий случай»). Голова кружилась. Лео был взволнован не столько слепотой, сколько появлением Анжелы. Он пытался найти этому объяснение, но не мог сосредоточиться. Все силы уходили на то, чтобы спокойно перенести процедуру.
Лаборант передал доктору результаты, тот проконсультировался с коллегами, и все сошлись на том, что результаты «непримечательны». Не обнаружилось повреждений мозга, кровоизлияний, тромбов… Офтальмолог, довольный, но озадаченный, рекомендовал провериться на магниторезонансном томографе.
Лео снова поместили в камеру, в которой что-то тикало. Звук отдавался от стенок гулким эхом. Лео сдерживал очередной приступ клаустрофобии.
Результаты оказались столь же непримечательны.
Поздно вечером офтальмолог принял Лео у себя в кабинете. Раскрыв перед собой на столе папку с результатами тестов, он сказал:
— Мы не выявили у вас патологий, профессор. Это прекрасно, но необходимо выяснить, что вызвало временную слепоту. Я рекомендую следующее: прежде всего постоянное наблюдение — будем проверять вас каждую неделю в течение нескольких месяцев. Это стандартная проверка зрения. Если вы будете в городе, особых неудобств она вам не причинит. Советую воздержаться от вождения — полагаю, вы не хотите оказаться за рулем, когда… вернее, если слепота неожиданно вернется. И… — Доктор замялся.
— Что-нибудь еще? — спросил Лео. Как здорово, что с глазами все в порядке! Но что произошло?
— Рекомендую, чтобы вас посмотрел мой коллега, доктор Эландер.
— Он тоже офтальмолог? Зачем? Я вам доверяю.
— Одна голова хорошо, а две лучше. Секретарь договорится о приеме. Я передам доктору Эландеру результаты тестов. Он один из лучших нейроофтальмологов в стране.
Размеренная, скучная жизнь Макферсонов длилась две недели. Потом позвонил Эммануил. Трубку взяла Орсина.
— Я буду у вас в воскресенье. Не в моих правилах приезжать в Венецию в самый разгар туристического сезона, но дело срочное. Вас с Найджелом я не потревожу, однако хочу, чтобы ты, Орсина, уделила мне час времени. Это касается нашей семьи.
Найджел с Эммануилом предпочел не встречаться и уехал в поместье.
— Дядя решит, что ты его не любишь. Зачем открыто показывать неприязнь? — упрекнула Орсина супруга.
— При чем тут любовь? Быть приятным — это искусство. Барону не мешало бы с ним познакомиться. Ладно, забудь. Я прихвачу пару бутылок божественного «Амароне» и передам привет твоей сестренке.
Орсина возражать не стала.
Она ждала приезда дяди с неспокойным сердцем. Холодная атмосфера палаццо несла в себе все детские несчастья Орсины: строгое воспитание, помешанность дяди на благородном происхождении и семейных традициях… Год, проведенный в Америке, стал глотком свежего воздуха. С тех пор Орсина использовала любой шанс пожить свободно.
Желая отвлечься от мрачных мыслей, Орсина пролистала брошюру, присланную дизайнером по интерьеру. Они с Найджелом собирались заняться перепланировкой кенсингтонской квартиры, и Орсина с головой погрузилась в мир тканей и обоев.
Неожиданно в парадную дверь позвонили. Орсина сбежала вниз по ступеням, открыла дяде, по традиции, поцеловала его в обе щеки. Эммануил оставался строг и задумчив.
В назначенный час Орсина с дядей встретились в зале.
Эммануил заговорил официальным тоном:
— Ты слышала мои лекции, дорогая Орсина, и наверняка догадываешься о моей жизненной философии.
Орсина уважительно кивнула. Ей казалось, что это будет наиболее верным ответом.
— В философии жизни много измерений, — продолжал Эммануил. — Ты, как женщина, не сможешь понять и разделить их все. Но в твоих жилах течет кровь Ривьера, и у тебя есть определенные обязательства перед семейством. Тебе двадцать восемь. Умри ты завтра, после тебя не останется ничего. Настала пора повзрослеть и взять на себя ответственность.
Высокомерие и покровительственные манеры дяди раздражали. Орсина подумала: «Сейчас он начнет настаивать, чтобы мы с Найджелом поскорее завели детей, а я попрошу его не лезть не в свое дело», — и почувствовала себя легче.
К ее удивлению, барон заговорил о другом:
— Вы с сестрой — единственные чистокровные наследницы клана Ривьера. Если бы не моя физическая немощь, я разговаривал бы не с тобой, а со своим старшим сыном.
Эммануил умолк, и Орсине показалось, будто он вот-вот разрыдается. Но дядя продолжил:
— Такова судьба. Впрочем, перейдем к делу. Я просил серьезно отнестись к работе над книгой, подаренной тебе, как настоящей Ривьера. Твоя сестра, которой ни в коем случае нельзя читать этот труд, проявила куда больший интерес, нежели ты!