Она проговорила это с такой безжалостностью и таким не свойственным ей тоном, что отец покраснел, по-видимому, ошарашенный и пристыженный. Келси тут же охватило чувство вины: я перегнула палку, упрекнула она себя. А почему? И с беспощадной честностью ответила себе: то, что сказал отец, взволновало меня потому, что нашло отзвук в сердце. Вероятно, и я тоже эгоистично радуюсь тому, что получила свободу, что теперь никто и ничто не заставит меня выйти за Дугласа Траерна. А отца не посадят в тюрьму.
– Прости, папа, я не хотела тебя обидеть.
– Нет, это ты прости меня, милая. – Отец приложил теплую пухлую ладонь к ее щеке. – Мне было даже подумать тяжело, что ты станешь его женой. Я же знал, как ты к нему относишься. И все это по моей вине. – Голубые глаза увлажнились и заблестели на солнце. – Я искал для тебя выход, но так ничего и не смог придумать.
Отец казался таким несчастным, стоя на ветру с растрепавшимися седыми вьющимися волосами, что Келси почувствовала себя виноватой за сорвавшиеся с языка сердитые слова. Но в чем же я виновата? – возразила она себе. Он, видите ли, ничего не смог для меня придумать! Разве это я сделала ту страшную глупость, за которую пришлось бы расплачиваться моим замужеством? Он сам дал Дугласу все карты в руки, и тот в любой момент мог заявить в полицию об украденных у компании деньгах, которые Тим Уиттейкер просадил на ипподроме, собачьих бегах и в карты. Ну какой отец допустит, чтобы дочь расплачивалась за его долги?!
Какой? Слабый. Эта мысль пришла ей в голову не впервые. Она всегда знала это.
– Ладно, папа, ничего, – пряча слезы, проговорила Келси и взяла его под руку. – Все будет хорошо. Только, пожалуйста, не говори так, тем более здесь. Прошу тебя.
– О, Келси, дорогая моя. Прости, я такой никчемный старикашка!
Он обхватил ее руками, и она положила голову ему на плечо. Но плакать ей не хотелось, ведь слова отца были мольбой о прощении, а не предложением поддержки. Она похлопала его по широкой и сильной спине. Ну, не обидно ли, что такая спина не может сама тащить свою ношу?
– Келси, как ты?
Тихонький, подавленный голосок Джинни оборвал ее мысли, и Келси отстранилась от отца. Рядом был еще один человек, нуждавшийся в утешении, к тому же слишком маленький, чтобы справиться со свалившимися на него горестями.
Она посмотрела на девочку, очень надеясь, что улыбается уверенно.
– О'кей, – сказала она. – А ты?
– Я хочу к Брэндону. – Джинни насупилась и часто-часто заморгала, сдерживая слезы. Волосы у нее были заплетены в тугую косу, что не красило ее маленькую веснушчатую мордашку, да и черное платьице сидело плохо. Она очень походила на бедную сиротку, какой и была на самом деле. – Ты говорила, что мы поедем сегодня. А когда?
– Скоро. Давай вернемся домой, поможем принять гостей, а потом поедем в больницу.
Джинни радостно обняла ее, и в груди у Келси похолодело от нарастающего чувства вины. В день похорон Дугласа ей до смерти хотелось увидеть Брэндона, и она ничего не могла с собой поделать.
Сердце бешено забилось, и она подняла лицо к небу, чтобы поймать сквозь ветер немножко солнца. Может, Брэндон уже все вспомнил? Может, он ждет встречи с таким же нетерпением, как и я? Теперь у нас будет больше времени, и те чувства, что были тогда запретными, вернутся… Или я выдаю желаемое за действительное?
Келси теснее прижала к себе теплое, гибкое тельце девочки, и они стали спускаться с холма.
Нет. Просто обыкновенная, вышедшая из моды надежда. И я от нее не откажусь, до последнего.
Еще одна теплая струйка бульона побежала по подбородку, и Брэндон наконец не выдержал, выплеснув все ругательства, которые копились в нем с самого утра. Палата сотрясалась от первобытного рыка, каким мог разразиться только посаженный в клетку дикий лев, – Брэндон в выражениях не стеснялся. Есть в палате сестра или нет, он не знал, но ему было плевать. Ему до смерти надоело изображать терпеливость.
Швырнув ложку на поднос, он утерся тыльной стороной ладони. Бульон и желе! В конце-то концов, неужели эти садисты не могут дать ему еду, которая бы не расползалась и не разливалась?
– А ведь я предлагала накормить вас, мистер Траерн.
Вот черт! Сестра в палате, еще не ушла. Он чувствовал, как она негодует, устраняя последствия его непослушания. Она позвякивала дешевыми ложкой и вилкой о пластиковые тарелки и умелыми скупыми движениями подтыкала его больничный халат.