– Я вам не младенец, – коротко бросил он. – Если бы мне давали человеческую еду, я быстрее бы поправлялся.
– Если бы вам давали человеческую еду, вас рвало бы. Уж лучше вытереть лишний раз подбородок, согласитесь.
Она произнесла эти слова с подозрительным простодушием, как будто при этом улыбалась. Брэндон повернулся на звук ее голоса, позабыв, что глаза у него завязаны и ничего не увидят. Досадуя на себя за это, он вернул голову в прежнее положение и ничего не ответил.
– Мы сегодня не в духе, верно?
Когда она без предупреждения быстрым движением схватила его за руку, он с трудом поборол желание вырваться. Не обращая внимания на дернувшуюся было руку, сестра зажала его запястье поразительно сильными пальцами.
– Должно быть, это потому, что вы отказываетесь принимать лекарства, – скороговоркой сказала она, занятая проверкой его пульса, который заметно участился, подхлестываемый раздражением. – Вам было бы намного легче, если бы вы принимали лекарства.
Брэндон покачал головой. Начиная с сегодняшнего дня, как бы ни протестовало мое тело, с лекарствами покончено! Мне необходимо вернуть способность нормально думать, я не могу больше находиться в сумеречном состоянии от болеутоляющих. Ведь я умею переносить боль. По крайней мере боль убеждает в том, что я не умер, хотя и не вижу собственных рук…
– Не нужны мне эти чертовы лекарства!
Он почувствовал, что сестра откатила от него столик с подносом – меньше стало пахнуть бульоном. Затем, к его великому разочарованию – черт бы побрал ее туфли на мягкой подошве, – она снова оказалась рядом с его постелью, закатала рукав халата и обернула руку манжетом тонометра.
– Вы мне это уже говорили. – Она накачивала манжет, пока он не врезался в кожу. – И я, кажется, начинаю тосковать по добрым старым временам, когда вы пребывали в милой, учтивой коме…
Теперь в ее голосе явно слышался смех, и губы Брэндона непроизвольно растянулись в улыбке.
– Жаль, что нельзя отправить меня обратно, да?
– Ну почему же нельзя… – сестра с присвистом погнала еще порцию воздуха в манжет, – я слышала, что, если с хирургической точностью прицелиться хорошей дубиной…
Наконец он рассмеялся. И, несмотря на то что при этом в глаза впились иголки боли, смех доставил ему удовольствие. Он, во всяком случае, почувствовал себя живым. Больше похожим на того, каким он был когда-то.
– Вот это больше вам подходит! – Как будто читая его мысли, сестра похлопала его по руке, потом забрала поднос с посудой и вышла из палаты.
Откинувшись на подушки, Брэндон задумался, и смех замер у него на губах. Буду ли я снова таким, как раньше? Когда я выйду из этой чертовой больницы, вся моя жизнь станет совершенно другой. Начать с глаз: что будет с моими глазами? Доктор Джеймс уже предупреждал, что зрение может быть нарушено навсегда. Нет, не нарушено. Утрачено. Я ослеп.
От одного этого слова его охватила самая настоящая паника, он пощупал бинты на висках, задвигал глазами вправо-влево, но повсюду была только невыносимо давящая тьма.
Тут же вспышками боли отозвались все поврежденные места, и пришлось замереть. Брэндон сполз с подушек и принялся глубоко, полной грудью дышать, расслабляя мышцы. Сперва на ноге, начиная со сломанных пальцев, потом сосредоточился на порванных связках под коленом. Затем таз и поясница, где узлами затвердели растянутые мышцы. Наконец руки, грудь, шея.
Это помогло. Боль немного сдала позиции, и хотя не исчезла совсем, но по крайней мере отступила на несколько шагов.
Да, жизнь будет другой, но у меня хватит сил без страха взглянуть ей в лицо, какой бы она ни была. Дугласа нет. Это значит, что я не могу больше позволить себе роскошь оставаться беспечным археологом, которого не усадишь за канцелярский стол, потому что он предпочитает слоняться по зеленым джунглям и копаться в болотах в поисках забытых сокровищ и лишь иногда навещать родной город, раздавая направо-налево чаевые. А подписывать ведомости на зарплату – не его забота. Он с удовольствием играет с сестричкой, не ломая голову над тем, в какую школу ей ходить и какому врачу показать…
Теперь мне придется быть президентом «ОДК», семейного дела, о котором необходимо заботиться, поскольку оно станет наследством Джинни. Придется быть главой дома, опекуном Джинни, работодателем для пяти сотен людей, владельцем акций, облигаций и недвижимости. Ко мне по наследству перешло все, что оставил Дуглас, – и хорошее, и плохое.
А Келси?
Не обращая внимания на боль, он сощурил глаза, стараясь отделаться от нелепой мысли.