– Но ты… – всхлипнула Джинни. – Твои глаза!
– Глаза у меня тоже в порядке. Как только снимут бинты…
Произнося эти слова с безапелляционной уверенностью, Брэндон вдруг испытал прилив безудержного страха: а что, если я навсегда останусь слепым? Но сейчас главное – успокоить Джинни. Он постарался улыбнуться.
– Ну, может быть, тебе какое-то время придется водить меня за руку, чтобы я не натыкался на мебель, и вообще.
Ее подбородок снова дернулся, и он почувствовал, что Джинни слабо улыбнулась.
– Да-а? – сказала она, очевидно заинтересовавшись. – Вроде собаки-поводыря?
Он ухмыльнулся.
– Вроде сестрички-поводыря.
– Годится, – довольным голосом согласилась девочка. – Думаю, у меня получится. Нужно только, чтобы никто не передвигал мебель. Я видела по телевизору. Слепые привыкают к тому, как расставлена мебель, а если кто-нибудь передвигает ее, они просто из себя выходят. – Джинни обернулась. – Мы скажем Франциске, чтобы она не забывала, когда пылесосит. Правда, Келси?
Келси! Рука Брэндона упала, как свинцовая, улыбка замерла на губах. Он даже не подозревал, что Келси здесь.
И вот он услышал, как она заговорила, подходя к другой стороне койки, – напряженным, неестественным голосом:
– Да, милая, мы обязательно ей скажем.
Брэндон вдруг разозлился. Она все это время стояла и смотрела на меня… Ничего страшного в том, что меня видит сестренка. Но Келси! Каким жалким, наверное, я выгляжу, каким несчастным – в этом запачканном больничном халате, с трубками капельницы, слепой…
Это было совершенно невыносимо. У него появилось дурацкое желание по-молодецки вырвать капельницу из руки, сорвать с головы бинты, соскочить с постели и указать ей на дверь.
Однако вместо всего этого он произнес:
– Привет, Келси. – Слова прозвучали холодно, с плохо скрытым недовольством. – Я не знал, что ты здесь.
Острый запах антисептиков, который пропитывает больничные помещения, наверное, подавил тонкий аромат сирени, всегда сопровождавший ее. Неотразимую, обольстительную, неповторимую Келси. Благоухание сирени наверняка подсказало бы ему, что она здесь.
Захихикав, Джинни ткнула пальцем ему в грудь.
– А как, ты думал, я попала сюда, чучело ты этакое? Ты что, думал, я голосовала на дороге?
– Джинни попросила привезти ее сюда сразу после… – Келси запнулась, – после похорон. – Голос ее прозвучал приглушенно и неуверенно.
Как же мне хочется увидеть ее лицо! Неужели она просто притворяется, разыгрывая передо мной скорбь по жениху? Брэндон поджал губы. Бессмысленно разыгрывать передо мной убитую горем невесту, я слишком много знаю о ваших отношениях.
– Панихида, по-моему, прошла очень хорошо.
Каждое слово давалось ей с большим трудом, и он со злорадством отмечал это, понимая, что из-за его молчания она чувствует себя не в своей тарелке.
– Пастор сказал… – Келси замялась. – Он говорил недолго, но хорошо. Погода сегодня холодная. Ночью был дождь, но утром перестал. Пришло много народу, много народу из нашего офиса…
Голос ее замер, слышно было только, как она нервно передвигает какие-то предметы на тумбочке.
Она замолчала, и Брэндон почувствовал угрызения совести. Не так-то просто привести Келси в замешательство. Она женщина деловая и, насколько я могу судить по тому, что успел узнать о ней за последний месяц, компетентная. Почему же она кажется такой незащищенной, как будто ждет от меня поддержки? Келси тяжело вздохнула.
– Я очень сожалею о Дугласе, – проговорила она, как будто стараясь поскорее избавиться от этих слов. – Я хотела сказать тебе раньше, но, когда пришла, ты спал.
Она положила руку ему на плечо, чтобы не потревожить капельницу.
Однако прикосновение холодных пальцев было неожиданным, и рука у него дрогнула. Он совладал с собой, это было только мимолетное сокращение мышц, но Келси все-таки заметила. Отдернула руку, как будто ей обожгло ледяные пальцы, и неосторожным движением зацепила за трубку. Иголка капельницы больно шевельнулась в вене.
– Прости, – сказала она еще раз, явно испытывая неловкость. – Я очень сожалею о Дугласе. Я знаю, как вы с Джинни переживаете.
Она добрый человек, должен был признаться Брэндон. Сочувствие сочится из нее, как глюкоза из капельницы. У нее красивый голос, я понял это только теперь, когда внимание не поглощено ее лицом и телом. Теплый, убеждающий голос. Если бы я не был уверен в противном, то мог бы подумать, что она и в самом деле страдает.