Ветер обвертывал штанины вокруг ног Брэндона – он похудел, да здорово, – и сдувал светлые курчавые пряди со лба, рассеченного заживающими порезами.
Доктор Джеймс хорошо поработал – шрамов будет очень мало. Но появилось что-то новое: Брэндон возмужал. Не утратив привлекательности, его лицо посуровело. Явно более жестким станет теперь и его взгляд…
Наконец, собравшись с духом, Келси внимательно посмотрела на полоску бинтов, обмотанных вокруг головы Брэндона. В больничной обстановке слепота не так бросалась в глаза, но здесь, в лучах яркого солнца, рядом с его собственным домом, она производила жуткое впечатление.
Словно услышав ее мысли, Брэндон поднял голову к окну, из которого она смотрела. Боль оставила отпечаток на всем его лице: над впалыми щеками остро обозначились скулы, губы, еще совсем недавно загибавшиеся вверх, чтобы при первой же возможности улыбнуться, утратили живость, а в уголках рта залегли глубокие складки, которых раньше не было.
– Нет! – выдохнула она.
– Спокойно. – Франциска сжала локоть Келси и заставила ее выпрямиться. Они переговаривались тихо, чтобы их не услышали внизу. – Спокойствие и выдержка, вот что главное теперь.
Келси покачала головой. Спокойствие? Казалось, в ней борются два человека: одному хочется сбежать по лестнице и с веселым смехом осыпать его поцелуями, а другому – забиться в уголок и дать волю слезам.
– Все будет хорошо! – вполголоса успокаивала ее экономка. – Нужно только немного времени. И немного мужества. – Она взяла Келси за руку. – Ты это можешь. Ты же не атласная барышня, которая даже кошке боится сказать «брысь».
– Кисейная, – автоматически поправила Келси.
– Кисейная? – Франциска скорчила гримасу. – Ага. Ну, все равно я права. Ты у нас мужская девушка, так что не отступай. А когда придет время, бери льва за рога.
– Мужественная, – опять поправила Келси, думая, как бы не запутаться в метафорах, а потом заметила в глазах Франциски веселую искорку. Может, она нарочно все переиначивает. Может, потребуется только выдержка и здравый смысл. И, конечно, этот потрясающий рогатый лев. На душе чуть-чуть полегчало, и она улыбнулась, тоже чуть-чуть. – Ладно, – сказала она. – Попробую.
Но в этот момент на лестнице послышались спотыкающиеся шаги Брэндона, и, несмотря на ободрение Франциски, Келси почувствовала, что сейчас все-таки упадет в обморок.
Келси в комнате. Он понял это, как только вошел в дверь.
Даже густой аромат перезрелых роз и увядающих хризантем не мог перебить запаха ее духов. Что же такое особенное в этом запахе сирени, почему он действует так возбуждающе? Ни одна из женщин, которых он когда-либо знал, не пользовалась этими духами.
Запах духов говорит о ее присутствии так же ясно, как если бы я видел ее воочию. И не потому, что обоняние восполняет потерю зрения. Я в это не верю. А если даже и так, это ко мне не относится. Я не собираюсь ходить с завязанными глазами так долго, чтобы понадобилось восполнять утрату зрения чем-то другим. Доктор Джеймс снимет повязку через два дня, и я буду видеть, как раньше!
Он всегда чувствовал, если Келси была неподалеку. У него начиналось какое-то атавистическое покалывание по всему позвоночнику, первобытный зуд в копчике, и он знал, что она здесь. И уже потом в его сознание просачивался запах, заставлявший думать о… ну, о вещах, которых не думают про невесту брата.
Джинни таскала его по комнате, показывая цветы, как будто всю прошедшую неделю он только и мечтал, чтобы поскорее заняться нюханьем цветов. Как будто запах цветов не напоминал ему о больнице, о бессильной ярости и боли.
Брэндон старался не разочаровывать сестренку, выслушивал ее восторженные речи, выказывая свой интерес, но вскоре уже начал уставать. Он еще не привык к костылю, и тот безжалостно врезался ему под мышку и натирал ладонь. Дико болели растянутые связки на колене, и отчаянно хотелось сесть.
Но в то же время ему очень не хотелось испугать своей немощью Джинни, которая так трогательно искала в нем признания и поддержки. Поэтому он ходил и ходил за ней, пытаясь не показывать боли.
– Джинни, дорогая, по-моему, Брэндону надо сесть, – озабоченно проговорила Келси, словно видела насквозь его мужественный стоицизм.
– Нет, – отказался он. – Я чувствую себя прекрасно. Мне легче, когда я стою. – После этих слов Брэндон не сел бы за все золото Тутанхамона.
Ответом ему было скептическое молчание. Но по крайней мере Келси не стала настаивать. Она больше не произнесла ни слова, и ему оставалось только догадываться, где она находится, как выглядит, как уложены ее густые длинные волосы, и даже о том, как она одета.