Но, конечно, так быть не могло. Стало темнеть. Знакомый холм приближался к ним, подмигивая издалека огоньками, словно это с неба посыпались звезды. Огорченно вздохнув про себя, Келси свернула на Клифф-роуд и повела машину вверх, к самой высокой звездочке, которая была светом из окна комнаты Брэндона в башне.
Она совсем уже было решила, что день, который они провели вдвоем, закончился, но Брэндон дал ей неожиданную отсрочку. От радости она не знала, как реагировать, и наконец спросила:
– Ладно. И что ты хочешь делать?
– Не возражаешь, если мы посидим в саду?
Он все еще прижимал локтем ее руку, что, по-видимому, было удобнее всего, когда она показывала, куда идти.
– Ненадолго, – чувствуя ее замешательство, добавил Брэндон.
– С удовольствием, – проговорила она, и они повернули от дома в выходивший на море сад. Отсюда была видна вода, мерцавшая под светом звезд.
– Чудесный вечер.
Брэндон знал наизусть каждый дюйм вокруг дома. Он шел быстрее и увереннее, чем на пристани, и меньше полагался на нее. Она должна была бы радоваться за него – и радовалась, – но ей не хватало той близости, которую давала эта зависимость.
Не успела она оглянуться, как они уже пришли к чугунной скамейке над заливом, и Брэндон отпустил ее руку.
Брэндон полной грудью вдохнул чистый прохладный воздух и сел на скамейку, поставив костыль рядом.
– Садись, Келси, и расскажи мне, какой сегодня вечер.
Сев рядом с ним, она посмотрела на небо.
– Значит, так, облаков нет, – проговорила она, думая, это ли он имел в виду. – Небо черное-пречерное, месяц тоненьким серпом, и мириады звезд. Они так близко, что, кажется, их можно потрогать.
Брэндон одобрительно хмыкнул.
– Знаешь, – сказал он, – в джунглях такого неба не бывает. Там деревья слишком высокие и толстые. Ощущение такое, будто тебя посадили в темный влажный кокон. Но по-своему тоже очень красиво.
– Да, – сказала она и попробовала вообразить мир, в котором нет звезд. – Наверное.
Они помолчали. Откинув голову назад, Брэндон подставил лицо лунному свету, словно мог чувствовать его, а Келси любовалась его четким, гордым профилем, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь.
Прошла минута. Он вздохнул и опустил голову.
– Завтра снимут эти проклятые бинты. – Он потрогал повязку на голове.
Да, подумала Келси, в таком состоянии для него что ночь в горах, что ночь в джунглях – все одно.
– Знаю, – сказала она. – Представляю, как ты будешь радоваться.
– Еще как, Бог мой! – с жаром прошептал он. Потом вдруг повернулся и попросил с такой страстью, что отказать ему было бы просто невозможно: – Приходи со мной сюда завтра вечером, и мы вместе посмотрим на звезды.
Келси растерялась. Он говорил с такой уверенностью, как прежний Брэндон, не сомневаясь, что будет видеть, когда снимут бинты. Но ее собственная уверенность необъяснимым образом улетучилась, и она не знала, что ответить.
Брэндон сидел, повернувшись к ней лицом, и ждал. Лунный свет серебрил его волосы, отбеливал бинты, и он напомнил ей пленника с завязанными глазами, стоящего перед врагом.
Представив себе эту картину, она почувствовала, как ее охватывает паника и нет слов для ответа.
– Келси! – Он потянулся рукой по спинке скамьи и кончиками пальцев дотронулся до ее плеча.
Сегодня она не стягивала волосы в пучок, и они свободно рассыпались по плечам. Брэндон тронул концы прядей, но и этого прикосновения было достаточно, чтобы от головы ко всем нервным окончаниям ее тела пробежал ток.
– У тебя очень темные волосы, – проговорил он, снова меняя тему разговора и медленно перебирая пряди. – Темные, как кофе. На солнце они чуть светлее, но мокрые они почти черные. А сегодня…
Он повернул руку, пропустил локон под большой палец и намотал его на ладонь. Хотя у нее были длинные волосы, но все равно этим движением он притянул ее голову ближе к себе.
– Сегодня, – тихо сказал он, – когда на небе столько звезд, твои волосы должны сверкать, как полированное красное дерево.
Кофе, красное дерево – вряд ли самые красочные сравнения в мире, но у Брэндона они прозвучали очень поэтично. Келси вздрогнула – внутри ее существа что-то крошечное встрепенулось и побежало по жилам.
– По-моему, твоя память льстит мне, – проговорила она, почти запинаясь – охватившая ее дрожь мешала говорить ровно и спокойно. – Они у меня мышино-шатеновые.
– Нет, – покачал он головой. – Я не придумываю. Я же помню, какая ты красивая. Я даже помню… – Он замолчал, поглаживая большим пальцем прихваченный завиток ее волос. – Еще не дотронувшись, я уже знал, какие они будут густые и шелковистые и как будут струиться по моей коже.