И еще невиннее.
Память как-то преувеличивала ее чувственность, делала ее больше похожей на сирену и меньше на ангела. Нельзя было сказать, что она не сексуальна. При виде ее у него сразу же взыграла кровь. Но она совсем не походила на рекламируемых модными журналами красоток в облегающих джинсах и с надутыми красно-карминными губками. Ее обаяние не кричало о себе и не выражалось с помощью макияжа и наряда, а источалось самим ее существом, чем-то таким, что было необычайно созвучно его существу.
Глаза Келси были наполнены слезами, отчего казались еще голубее и еще светлее. Он чуть не бросился к ней, чтобы прижать к себе, как прижал к себе Джинни, чтобы ее слезы капали на его рубашку, а он гладил бы ее по шелковистым волосам.
А может быть, совсем и не как Джинни. Он не мог побороть желания рассмотреть ее всю, с головы до ног, и в душе у него поднялась буря: ему приходилось примирять зов нежности с неожиданно яростным порывом страсти.
Но когда он посмотрел в эти голубые глаза еще раз, что-то было уже не так. Она казалась… Он пытался точно определить. Рассерженной? Нет. Скорее, разочарованной. Выражение ее лица привело его в недоумение. Он ждал, что она обрадуется, увидев его зрячим, и, в общем-то, в первый момент у нее было такое же, как у Джинни, заплаканное, радостное лицо. А потом откуда-то появилось разочарование.
Или я неправильно прочитал выражение ее лица? Может, она заметила в моем взгляде голод и обиделась на это? Брэндон провел рукой по волосам и почувствовал знакомое ощущение беспомощности и бессилия, которое, как он думал, вместе с бинтами оставил в больнице. Черт побери, я абсолютно не понимаю ее! Иногда все проходит замечательно, как вчера вечером в саду. Но иногда… иногда в ее поведении проскальзывает какая-то чужая нота, точно фальшивит ослабшая гитарная струна.
Вот почему надо прочитать эти папки. Сегодня вечером я их раскрою и попытаюсь сложить головоломку.
Ему помешал робкий стук в дверь. Подхватив папки с именем Келси, Брэндон быстро прохромал в спальню, бросил их на столик рядом с креслом и уже только после этого ответил на стук.
Это был Тим Уиттейкер, боявшийся попасться на глаза Келси. Когда Брэндон его приглашал, они договорились не ставить Келси в известность – во всяком случае, пока.
Глядя на него, Брэндон понял, что прошлой ночью сделал множество неверных предположений. До этого ему не приходилось встречаться с отцом Келси, и потому он представлял себе негодяя с прилизанными волосами, в кричащей клетчатой паре, с хитрым остреньким носом и черными глазами-бусинками.
Но как же он ошибался! До того как отец Келси стал предаваться излишествам, которые оставили на нем свои отметины: нездоровый цвет лица и отвислые щеки, – он наверняка был исключительно привлекательным человеком. Одевался он щегольски, и пышные седые кудри делали его похожим на патриция.
Особенно поразили Брэндона голубые глаза Тима Уиттейкера. Они были заплывшими, белки покраснели, но в них светились ум и частица обаяния, свойственного Келси, хотя и без ее открытости и непосредственности.
Какая жалость! – подумал Брэндон. Пропал человек, а ведь Тим Уиттейкер был создан для большего. Келси рассказывала, что ее мать умерла, когда она была еще маленькой. А удерживать Тима от его пагубных увлечений было бы непосильной задачей и для любящей жены, не то что для десятилетней девчурки.
Возможно, эта задача не по зубам и мне, подумал Брэндон, но нужно попробовать. Он жестом предложил Тиму сесть в кресло, а сам сел за стол.
Некоторое время они молчали, изучая друг друга. Брэндон обратил внимание, что Тим уже не такой словоохотливый, каким был накануне. По-видимому, он осознал, что лучше прийти на эту встречу трезвым как стеклышко.
Первым заговорил Тим, негромко, осторожно выбирая слова:
– Вы сказали, что хотели поговорить относительно денег.
– Правильно.
Брэндон никак не мог придумать, как подойти к вопросу, и в конце концов решил брать быка за рога. Тиму нужны не церемонии, а хорошая выволочка.
– Я предлагаю сделку.
Тим, насторожившись, покосился на него.
– Какого рода?
– Думаю, выгодную. – Брэндон сунул руку в ящик стола и вытащил листок бумаги с несколькими именами. – Я уплачу за вас пять тысяч долларов, – проговорил он с равнодушным видом, – после того как вы встретитесь с одним из этих докторов.
Он подтолкнул бумажку через стол. Тим взял ее не сразу, сначала долго смотрел на нее, потом прочитал и нахмурился, между густыми белыми бровями пролегла глубокая складка.