Не очень понимаю, кажется это бред сумасшедшего или просто пьяного человека.
— Пойдём на кухню. Мне что-то есть захотелось. В этих ресторанах нормально не наешься, дерьмовая еда… — он повернулся, чтобы идти в сторону кухни.
— Я хочу спать…
— А я сказал, пойдём на кухню, — обернулся и грозно глянул.
Пришлось вставать. Надела тапки и поплелась за Давидом.
Сон прошел, но и на кухню не очень хочется. Сейчас Давид вообще не кажется адекватным. Всякий раз, когда папа напивается, я стараюсь уходить и с ним по возможности не сталкиваться.
Я вошла. Давид сел за стойкой на высокий стул.
— Давай-ка, подсуетись, достань чего-нибудь, — он указал рукой, в которой бутылка в сторону холодильника.
Пришлось подойти, открыть. Достать один контейнер, заглянуть в него, там что-то похожее на греческий салат. В другом мясная нарезка. Я поставила перед Давидом. Всё это время он, молча за мной наблюдает.
— А вот интересно, если бы я тебя сейчас трахнул… он бы заметил…?
Медленно обернулась, встала возле холодильника.
— Да шучу я, шучу. Даже если бы и хотел — не могу, — развёл в сторону руки.
— Вы что — импотент?
Он засмеялся пьяным смехом.
— Этот твой язычок, он так и просится, чтобы его применили по другому назначению.
Снова повернулась к холодильнику. Я, конечно, не хочу, чтобы Нечаев сделал то, о чём говорит, но его слова и пугают и запутывают одновременно.
Не понимаю, что значит — не могу.
У него сейчас все возможности воспользоваться положением, но он говорит, что не может. Не то, чтобы я хотела, при всей своей привлекательности он мне не особо приятен. Просто, странные у него рассуждения. Что значит — не может?
— Давай сюда всё, что есть, — махнул рукой на холодильник, — если не трахнуться, то хоть нажраться. Только знаешь, это ведь ещё хуже, иногда вот так пожрать охота, а потом трахнуться надо. Только ты не волнуйся, я тебя трогать не буду. У меня нет на то полномочий. У меня есть, кому позвонить, если что, ты не волнуйся.
— А я и не волнуюсь, — достаю ещё один контейнер, тут жаркое, — может разогреть?
— Та давай так… хотя, нет, разогрей… пожалуйста, — он подложил руку на грудь.
Его рубашка расстёгнута до половины, и я вижу его волосатую грудь. Он заметил, что я смотрю.
— Хочешь, чтобы я снял рубашку?
— Нет, — я быстро отвела взгляд.
— Ну, так я сниму, если так просишь, — он расстегнул ещё пуговицы и быстро стянул с себя белую рубашку.
— Я не просила.
— А я уже снял. Так лучше? — поиграл крепкими бицепсами.
— Не знаю, — отвернулась к холодильнику, достала сок, поставила перед Давидом. — Достаточно? Я могу идти? — невольно осматриваю его тело.
— Нет, — подозрительно смотрит, непонятно что у него там в голове.
Не дай бог, действительно как накинется, и тут меня вообще никто не услышит.
Стою у стены, закусила губу. Жду, что он скажет дальше. Не понимаю своей роли в этом спектакле. Чего от меня хочет, этот Давид Нечаев.
— Чего встала, иди, садись. Поедим.
Я вспомнила, что не поставила жаркое в микроволновку. Подошла, высыпала порцию на тарелку, открыла дверцу, выставила таймер.
— Ты знаешь, я бы даже не стал с тобой заморачиваться… но я дал слово и должен его держать. Иначе никак.
— Какое ещё слово? — от этих его откровений что-то происходит у меня в голове, но что именно пока не могу сложить воедино.
Что означают его слова? Возможно, потом, когда лягу в кровать я попытаюсь собрать всё в кучу, но пока ничего не собирается.
— Самое крепкое слово бизнесмена. Такое нельзя нарушать, ни при каких обстоятельствах. И я его не нарушу, — даёт обещание кому-то в сторону.
— Поздравляю, — безучастно, киваю.
— Вот ты болтливая, — накалывает кусок ветчины и посылает в рот, потом тычет вилку в салат, не с первого раза накалывает, — но это скоро исправится, — довольно усмехается.
— Вы что ли это исправите? — я осмелела после его слова, что он — не может.
— Не я… другие люди, — он посмотрел мне в глаза и стало реально страшно от этих слов…
Его взгляд скользнул по моей груди. Только сейчас я вспомнила, что моя розовая пижама практически повторяет контуры тела и лишь небольшое свободное облегание дает удобство и комфорт.
Но сейчас я вспомнила не об этом, а о том, что моя грудь практически у Давида перед глазами. Как я могла спросонья об этом забыть, а теперь уже поздно дёргаться. Я тут полчаса обслуживаю пьяного мужчину, который, конечно же, пялится на мою грудь.
— Можно мне идти? — хотеться закрыться руками, но я почему-то этого не делаю.