Юити закончил читать письмо. С губ его сползла ироническая улыбка. Нежданно-негаданно он растрогался. Это письмо он получил в три часа, когда вернулся домой. По прочтении всего письма еще раз перечитал наиболее важные строки. Кровь прилила к щекам юноши, руки его время от времени непроизвольно подрагивали. Прежде всего — к несчастью — юноша по простодушию своему был растроган собственной сентиментальностью. Его растрогало то, что в чувствах его не было ни малейшей нарочитости. Сердце его забилось, как у больного, который пошел на поправку после серьезного заболевания. «Какой же я простак!»
Он прижал листки письма к своим зарумянившимся щекам. В таком сумасбродном пароксизме, вознесшем его до небес, он был опьянен пуще, чем от алкоголя. В то же время он почувствовал, что до сих пор дремавшие внутри его существа эмоции начали брожение. Подобно философу, который, прежде чем приступить к написанию трактата, отрешенно наслаждается сигаретой, он предвкушал удовольствие, откладывая открытие своей чувственности.
На столе стояли элегантные отцовские часы, украшенные бронзовым львом. Юити напрягал слух, чтобы согласовать биение своего пульса с тиканьем часов. У него была злополучная привычка смотреть на часы всякий раз, когда в нем начинало зарождаться новое чувство. Он тревожился, как долго будет тянуться это чувство, радостное оно или нет, и если оно угасало раньше, чем пройдет пять минут, он оставался, как всегда, невозмутимым.
От ужаса Юити зажмурился. И тотчас нарисовалось лицо госпожи Кабураги. Это был отчетливый карандашный набросок: каждая смутная линия оживляла в его памяти черты ее лица — глаза, нос, губы… Разве это не был тот же самый Юити, который сидел в поезде напротив Ясуко во время их свадебного путешествия и с неохотой рисовал ее черты в своем воображении? Внятность его воспоминаний была обеспечена, главным образом, пробудившимися в нем желаниями. Госпожа Кабураги, какой она возникла в памяти Юити, была обворожительна — будто красивей этой женщины он никогда в жизни не видывал.
Он широко распахнул глаза. Солнце вспыхнуло среди цветущих ветвей садовой камелии. Махровые цветы на дереве сияли всеми лепестками. Юити, безо всякой экзальтации, назвал по имени это чувство, с открытием которого нарочно медлил. Хуже того, он даже прошептал:
— Я люблю эту женщину, воистину.
Юити знал по своему горькому опыту, что чувства становятся фальшивыми, как только их обозначают словом. Свои новые чувства он вознамерился подвергнуть тестовому испытанию на окисление.
— Я люблю этого человека. Не могу поверить, чтобы это была неправда. Всеми своими силами я не смог бы отвергнуть эти чувства. Я люблю эту женщину!
Он больше не пытался подвергать анализу свои чувства, ибо все смешалось и перепуталось в его бедовой голове — воображение с желанием, воспоминания с надеждой, радость с безумием. Теперь он помышлял взять все сразу — свою привычку к самоанализу, свое самосознание, свой идефикс, свой рок, свое врожденное чувство к истине — и с проклятиями отправить на кладбище. Все это, разумеется, мы, по обыкновению, относим к тому, что называется симптомами болезни современности.
И разве случайно, что в урагане своих несуразных переживаний Юити неожиданно вспомнилось имя Сюнсукэ?
«Вот именно! Я должен немедленно увидеть господина Хиноки. Нет более подходящего для меня собеседника, чем этот старикан, которому я мог бы доверить все восторги моей любви. А почему? Если я немедля признаюсь ему в своей любви, то он сможет разделить мою радость и в то же самое время примется жестоко мстить, как он умеет это делать — с дьявольским хитроумием. Вот почему…»
Юити поспешил в прихожую, чтобы позвонить. По пути столкнулся с Ясуко — она как раз вышла из кухни.
— Что за беготня? Видно, что ты чем-то весьма обрадован, — сказала жена.
— Разве тебе понять?
Он пребывал в хорошем расположении духа и сказал это с тем жестким великодушием, какого никогда раньше не выказывал. Ведь он был влюблен в госпожу Кабураги и вовсе не любил Ясуко. Более искренних, более естественных чувств он еще не знал.
Сюнсукэ был дома. Он предложил встретиться в баре у Руди.
Он ждал трамвая, обе руки в карманах пальто, словно мелкий воришка, подкарауливающий жертву, пинающий камешки, постукивающий подошвой. Резко, но задорно он присвистнул вслед грубияну, с лихостью промчавшемуся близ него на велосипеде.