Под руководством плотника Диди, человека крупного и медлительного, Панеб заканчивал работу над двумя погребальными ложами. Он подгонял резные деревянные ножки, а Диди в это время прилаживал изголовья из акации, На которых будут почивать головы мумий.
— Виду вас какой-то подавленный, — заметил Панеб. — Неужто Рамосе был таким важным человеком?
— Фараон дал ему титул «писец Маат». Быть может, ни один из писцов некрополя не был вправе так именоваться.
— А Кенхир что? Хуже?
— Кенхир он Кенхир и есть, и этого уже довольно.
— Непонятен ваш ответ.
— Работай получше, мальчик, и истина явит себя… если того пожелает.
В день погребения мастеровые с женами священнодействовали, выступая в качестве жрецов и жриц, и потому нужды призывать кого-либо извне не возникало. Кенхир с обоими начальниками артелей распевали обрядовые гимны над двумя возлежащими мумиями с отверстыми устами, ушами и очами.
Затем мастеровые поместили их в деревянные саркофаги, украшенные изображениями богов, знаками жизни, волшебными узлами Исиды и столпами Джед, символами воскресшего Осириса.
Затем в путь медленно двинулась вереница носильщиц и носильщиков с приношениями для обители вечности: там надлежало оставить посохи, письменные приборы, облачения, ложа, стулья, сундуки с украшениями и умащениями, жертвенные столики и маленькие статуэтки «ответчиков», которые будут помогать умершему в мире ином.
Внутренности усопшего были помещены в четыре сосуда в виде сыновей Хора: печень будет хранить человек, кишечник — сокол, легкие — павиан, желудок — шакал. Все органы умершего должны быть в наличии, нельзя допустить, чтобы что-либо пропало.
Нефер был сам не свой. Ясна почувствовала волнение мужа.
— Что тебя тревожит? — спросила она.
— Почему с последними словами Рамосе обратился ко мне, а не к своему приемному сыну Кенхиру? Или к начальнику артели?
— Рамосе был писцом Маат и не действовал поспешно. Он ведал час своей кончины и выбрал именно тебя, и никого иного, чтобы передать свою последнюю волю.
— Я не понимаю его решения.
— Разве он не дал тебе четких указаний?
— О том я уже говорил с Неби.
— И что он?
— Как только завершится траур, я немедля примусь за работу.
После той ночи, проведенной в горах вместе с ведуньей, Ясна обрела способность видеть будущее. И для нее в поступке писца Рамосе не было ничего непонятного.
Похороны подходили к концу. Хотя никто не сомневался, что суд Осириса признает писца Маат и его супругу праведниками, все очень горевали. Никто больше не услышит их речей, не воспользуется их советами, не сможет полагаться на их мудрость, если понадобится помощь в преодолении невзгод.
Один Панеб Жар не поддавался всеобщей печали. Время траура казалось ему уж слишком растянутым, просто нескончаемым, тем более что Бирюза отказала ему в любовных утехах. Умер так умер, умершие — они мертвыми и останутся, и из царства Осириса им уже никогда не вернуться; жизнь продолжается, а от стенаний никакого проку: горюй не горюй, заботы никуда не денутся.
Панеб похлопал Нефера по плечу:
— Это все, да? Других обрядов уже не будет, так ведь?
— Изо дня в день жрец и жрица будут почитать ка усопших.
— Значит, с завтрашнего дня жизнь войдет в обычное русло?
— Ну, более или менее…
— Признай, что я вправе требовать удовлетворения.
— Ты о чем?
— Должны же меня наконец научить тайнам рисунка.
— Пока что я тебя забираю к себе.
— Я что, каменотес?
— Мне необходимо как можно скорее завершить одну очень важную работу, и мне нужен сильный помощник.
60
На следующий день после смерти Рамосе Кенхир трижды вымыл волосы: мыть голову было его любимым удовольствием. Поскольку скончалась и супруга писца Маат, он наследовал все имущество своего покровителя, из которого ценнее всего была, конечно, прославленная библиотека с творениями древних авторов — Имхотепа, зодчего, возводившего пирамиды близ Саккары; мудреца Хордедефа, творившего во времена великих пирамид; визиря Птаххотепа, поучения которого Кенхир не уставал переписывать; пророка Неферти или необычайно осведомленного Хети, написавшего, среди прочего, «Сатиру на ремесла», чтобы похвастаться своим положением писца и преимуществами, с ним связанными.
Став полноправным собственником прекрасного дома Рамосе, Кенхир вдруг почувствовал себя состарившимся, и это было тяжелое чувство. Пятидесятилетнюю отметку он перешагнул, не утратив ни крупицы своего задора да и крепости тоже, но теперь ощутил тяжесть одиночества. Что и говорить, Рамосе уже давно передал ему многочисленные обязанности, и с работой писца некрополя Кенхир вполне справлялся; но ведь нельзя отрицать, что он часто советовался со своим предшественником и, как бы он ни сетовал на чрезмерную доброту Рамосе и на его немыслимую душевную широту, позволявшую снисходительно принимать чуть ли не любые человеческие слабости, из слов учителя он извлекал очень большую пользу. Отныне управляться с селением придется в одиночку, и споры с обоими начальниками артелей, далеко не всегда разделяющими его взгляды, обещают быть жесткими и утомительными.