И учитель велел повторить упражнение. Ученики трудились до обеда.
— Завтра, — объявил Кенхир, — будем рисовать рыб. А теперь идите перекусите. И чтоб хорошо вели себя за столом. Дорога к мудрости начинается с вежливости и уважения к другим. А ты, Панеб, останься.
Детишки, радостно вопя и визжа, бросились вон из комнаты.
— Проголодался?
— Угу.
— Я тоже. Но дело не терпит.
Кенхир выдал Панебу огромный черепок со слегка отполированной поверхностью и самую настоящую кисть писца. У ног ученика поставил круглый длинный сосуд с угольно-черными чернилами.
Молодой человек выразил бурную радость.
— Ох… как здорово! Я после такого и рисовать не осмелюсь…
— Пугливым стал?
Оскорбление сильно задело Панеба, но, хотя в нем все кипело, он сумел сдержаться.
— Рисуй пять раз два знака твоего имени: ПА — взлетающая утка, и НЕБ — корзина, в которую удобно складывать приношения и которая поэтому становится хозяйкой, владеющей тем, что в нее положили.
Панеб не спеша выполнил задание. Рука не дрожала, и знаки получались ровными и красивыми.
— Годится?
— Судить не тебе. Ты понял, почему тебе дали такое имя?
— Потому что мне нельзя отступать от своего устремления, а мое мастерство — оно будет зависеть от того, что я пойму и приму.
— Мастерство… Тебе до него еще ох как далеко! — проворчал Кенхир. — Нарисуй глаз, потом лицо, затем профиль, волосы, шакала и лодку.
Не пожалел времени Панеб: он словно бы вживался в знак, чтобы потом уверенно начертать его. И так — строка за строкой. С ума сойти — он же еще подмастерье. Ученик.
— А теперь все сотри. И поскобли черепок.
«Как духу, распаляемому огнем Сета, удается выказывать такое терпение и такую дотошность? — недоумевал Кенхир. Этот парнишка воистину великая загадка».
— Готово.
— Перепиши то, что написано на этом папирусе.
Кенхир развернул свиток. Документ был написан прекрасным мелким почерком. Знаки выписаны очень тщательно.
— Попробуй скопируй.
— Мне писать так, как здесь, или можно немножко по-своему?
— Как хочешь.
Панеб выбрал второй вариант.
И все у него получилось. Безупречно, ни единой ошибки. Но читать текст стало заметно легче. Спору нет, рука молодого человека — рука настоящего писца, пишет быстро и ясно. А вот у самого Кенхира, когда он пишет весь день напролет, знаки к концу дня становятся почти нечитаемыми. К стыду и огорчению самого писца.
— А теперь читай, что написал.
— «Слушающий — это тот, кого любит бог, не слушает ненавидимый богом. Сердце превращает господина своего в слушающего или неслушающего. Любящий слушание — это тот, кто исполняет сказанное. Что до глупого, который не слушает, не наживет он ничего. Считает он знание невежеством, полезное — вредным. Делает он все порицаемое, за что упрекают его каждый день. Живет он тем, отчего умирают. Будь примером, не позволяй, чтобы был осуждаем ты. Не говори то одно, то другое, не подменяй одного другим. Сдерживай сердце свое, обуздывай уста свои».
— Читать ты умеешь, Панеб, вроде бы ни единожды не запнулся. Но понимаешь ли ты прочитанное?
— Ну, по-моему, вы выбрали этот текст не случайно… По-вашему, я еще плохо слушаю то, чему вы учите, да?
— Это мы еще поглядим, попозже… Иди обедать. А черепок не хватай. Клади на место. Не твое.
Панеб отправился восвояси, а Кенхир вернулся в дом Рамосе, где жил, не желая обзаводиться собственным хозяйством. Деревенская женщина, которая была у Рамосе за стряпуху, приготовила салат и телячьи почки.
— Простите за опоздание, — сказал Кенхир, — урок затянулся. Я рассчитывал управиться побыстрее.
— Жене нездоровится, — предупредил Рамосе. — Поэтому она не будет обедать с нами.
— Что-то серьезное?
— Вот жду, что ведунья скажет. Как продвигается обучение Панеба?
— Мальчик замечательный. Хотел бы я сделать его писцом.
— У него иное призвание. Ты же знаешь.
— Если он усвоит науку Тота, то станет изрядным художником. Хватило бы ему только терпения учиться и подниматься со ступеньки на ступеньку, не пропуская ни единой.
— Ты привязан к нему. Скажешь, нет?
— Им движет некая сила, и такая, без которой нашему братству не обойтись. И кто может вообразить творения, которыми богата его душа?