***
— Сегодня восьмое, у нас до сих пор нет ели. Поехали сейчас, позже, вероятно, у меня совсем не останется возможности, — предлагает отец за завтраком на следующий день, пока я в сотый раз проверяю чат с Яном, в котором он так и не ответил и понимаю: папа точно читает мои мысли.
— Аналогично. Погоним на базар?
— Я не собираюсь на ферме рубить ее самостоятельно, — хихикает отец, — конечно, на базар. Хиленькие, наверное, остались все, но это лучше, чем ничего.
“Хиленькие” — прямо как я из-за стресса, навалившегося в последние дни. “Лучше, чем ничего” — угнетает еще сильнее, особенно после откровения Яна в голосовом.
— На твоей фуре?
Папа мнется, молчит, смотрит на ноги, оглядывает потолок, но все-таки заявляет:
— Нет. Она… занята. Лучше на пикапе, места хватит вдоволь.
Хмурюсь, видимо, он не развез все товары по адресам, потому с лишним весом и не хочет ее использовать. И то верно — лишние траты на бенз.
— Удивительно, что сегодня ты не работаешь, — подмечает он, ухмыляясь, — неужели позволила себе выходной?
Усмехаюсь в ответ.
— Вроде того. Впереди целая неделя, успею еще выложиться на максимум.
На самом деле, чем меньше Ян мне отвечал, тем усерднее и упорнее мне хотелось работать чтоб во-первых: повысить свою ценность как сотрудника в его глазах, а во-вторых — привлечь его внимание, потому что, признаюсь, мне нравится его забота. Однако, это перетекает во что-то явно нездоровое, так что мне захотелось сознательно оградить себя от работы, переключиться, побыть побольше с отцом. Ведь он хотел исправиться, а я не позволяла ему это сделать.
— А твой Босс изнуряет себя также, или ты приносишь себя в жертву?
Меня возмущает это заявление, но я не подаю вида; одеваемся, выходим на улицу и садимся в пикап, пока я доказываю ему с пеной у рта, что Ян, вообще-то, накормил меня, приехав из дома, сидел рядом всю ночь, отвез обратно, да еще и настаивает на отдыхе.
Пока мы едем на елочный базар, я обдумываю наш вчерашний диалог с Яном: выходит, его контроль — это болезненная попытка подчинить все себе. Он пытается снизить уровень тревоги и устранить страх перед неопределенностью надзором за частной жизнью подчиненных и задаванием неудобных вопросов. Его родители воспользовались им как запасным вариантом на случай краха бизнеса. Они считают, что он обязан им всем.
Его стремление заслужить у них любовь вылилось в крайнюю неуверенность в себе и окружающих. Родители, по сути, его предали, и это послужило травмой для использования контроля как механизма защиты.
Даже если он не считал себя перфекционистом, он все равно им стал, иначе не беспокоился бы так сильно за совесть. Он настолько разочаровался в окружающих, что перестал доверять и, следовательно, делегировать обязанности на других. Поэтому и приехал ко мне, поэтому и работал ночами напролет, оставаясь онлайн.
— Смотри-ка, как домики украшают, — голос отца вырывает меня из размышлений, — на что люди только не тратят свое время и деньги.
Снова речь про время и деньги. Съеживаюсь, пока мы проезжаем целую аллею жилищ и дворов, обвешанных огромным количеством гирлянд и световыми композициями, больше напоминающими арт-объекты. Тысячи долларов и расходы за электричество их, конечно же, не волнуют. Вздрагиваю, понимая, что для меня имело значение нечто другое, нежели эта показуха.
Вскоре мы подъезжаем к базару: как и сказал отец — потрепанные жизнью зеленые “красавицы” гордо смотрели вверх, несмотря на кое-где осыпавшуюся хвою. Мы обходили вдоль и поперек всю территорию ангара, выбрали низенькую, но аккуратную елочку, погрузили в пикап и двинули к лавке рождественских украшений. Каждый наш переезд непременно сопровождался избавлением от всех игрушек и гирлянд, мы вечно начинали заново. Меня пробирает на этой мысли… Ян ведь написал: “Вечно проигрывать, чтоб продолжать играть”. Мы оставляли свою прежнюю жизнь, чтоб снова и снова начинать новую…
— Пусть в этот раз она будет красивее всех предыдущих, — говорит, улыбаясь, отец и протягивает мне Ангела для верхушки ели, которого я верчу и буквально залипаю на блестки. Это первый раз, когда мы с папой ходим вместе и готовимся к Новому году. Обычно я либо уходила в гости с ночевой, либо временно жила у друзей, либо он привозил все сам, либо я. Но никогда — вместе.