Зная свою публику, Мэгги никогда не начинала сразу с реплики. Ее неизменно встречали громом аплодисментов, и этот момент следовало заполнить немой сценой. Они с Джоэлом заранее подумали об этом. Мэгги принялась открывать и закрывать один за другим ящики комода, будто разыскивая какую-то вещь. И только когда стихли овации и в зале слышался только шум воды за перегородкой, она произнесла свою первую строчку: «Какой-то безмозглый идиот уронил на меня горячий бисквит, придется переодеться!»
Наблюдая за игрой Мэгги, которая давалась ей так хорошо, погрузившись вместе с залом в почтительную тишину, Барт понял, что вновь оказался прав в своем предположении по поводу того, откуда Мэгги Кендал черпала вдохновение и поддержку. Они приходили к ней с волнами любви и обожания, перехлестывавшими через рампу. Он с наслаждением следил, как она крадется по сцене, таял в лучах ее обаяния, холодея, когда она гневалась, сочувствовал ей в ее безжалостной решимости и мучительном отчаянии.
Вот почему она совершенно не нуждалась в чьей-то поддержке, когда дело касалось личной жизни. Обожание зрителей придавало ей сил, заряжало энергией, возвышало над мелочной обыденностью. На съемочной площадке она заводила роман с кинокамерой.
Когда-то давно, в самом начале их знакомства, она сказала ему, в ту пору юному идеалисту с широко распахнутыми глазами, что чувствует себя по-настоящему живой, лишь когда играет: интерпретирует текст великой пьесы, создает характер, заставляет публику слушать себя и абсолютно верить. Вся ее энергия уходила на то, чтобы поддерживать образ Мэгги Кендал, и для простых человеческих отношений у нее уже не хватало сил.
Но сегодня он с первого взгляда заметил, что она сильно нервничает, что было ей несвойственно. Мэгги никогда не страдала пресловутым страхом сцены. Напротив, она всегда с радостью предвкушала момент своего выхода на подмостки или на съемочную площадку, ее приятно будоражил адреналин в крови, и она всех заражала своим вдохновенным ожиданием. Но на этот раз, прикоснувшись к ней в гримерной, Барт почувствовал, как напряжена ее спина и, значит, как неспокойна она сама.
Может быть, все дело в том, что она впервые показывается зрителям после двух злосчастных провалов в кино и раздутой в прессе истории с проколом на телевидении? Вряд ли ее тревога связана с поисками, которые она ему поручила; ему-то хорошо известно, что ей важно, а что не очень. Попеняв ему сегодня на опоздание, она даже стала выяснять, почему он задержался.
– В другой раз все же постарайся являться заранее, – будто подслушав его мысли, сказала Конни, внезапно вырастая рядом с ним. – Она уже начинала выходить из себя.
– Мэгги? – удивленно подняв брови, спросил он.
– Чего ты удивляешься! Ты что, не знаешь, как ей важно, чтобы перед началом спектакля мы собирались все вместе!
– Разве она разделяет эти дурацкие актерские суеверия?
– В данном случае речь идет о привычке, – выразительно уточнила Конни. – И еще кое о чем. Могу объяснить, если желаешь. Ты еще никогда так не опаздывал. Она, разумеется, ни за что не захочет это признать, но ты значишь для нее гораздо больше, чем она сама полагает.
– Ясное дело. Я ее счастливый талисман.
– Терять который для нее смерти подобно. Конечно, ко мне она тоже привязана и потерять меня было бы для нее большим неудобством или несчастьем, а вот расстаться с тобой – трагедией.
– Постараюсь запомнить, – беззаботно бросил Барт, но на самом деле эта фраза надолго запечатлелась у него в мозгу.
– А теперь поведай, где ты все же шлялся? Он рассказал.
– А не мог ли кто-нибудь шепнуть этому самому Мартину Бейли про Мэгги?
– У него за спиной серьезное преступление. На его месте я бы в любом случае сидел тихо как мышка и не высовывался.
– Ну, чтобы скрыться от нее, ему бы потребовались сапоги-скороходы!
Конни отошла, чтобы приготовить для Мэгги охлажденный апельсиновый сок, полный стакан которого она всегда выпивала после первого акта.
Занавес опустился под гром аплодисментов, и за кулисы вошла Мэгги, сияющая лучезарным светом.
– Ой, какая прелесть! – воскликнула она, беря с подноса, который протянула ей Конни, стакан с соком. Она была в прекрасном настроении.
– Просто как во сне! – пропел Джоэл де Сантис, пробираясь сквозь толпу, чтобы обнять Мэгги. – Так держать, драгоценная моя. – И он поплыл дальше, чтобы сказать то же самое другим артистам.
– Неудобно говорить такое о себе, но, кажется, я в самом деле была хороша, – сказала Мэгги и, посерьезнев, добавила, обращаясь к Барту: – Может быть, тебе следует почаще опаздывать. – А потом обернулась к Конни: – Погляди, что там у меня сзади с бретелькой. Кажется, она лопнула, когда я задергивала занавески. Надо подшить. Я все же не Мерилин Монро.
– Сейчас, только возьму нитку с иголкой.
Спектакль кончился, занавес опускался и поднимался еще множество раз. Мэгги ушла со сцены с охапкой цветов, которые она передала Конни. Ей подали бокал шампанского, открытого прямо тут же. Она жадно выпила его и сразу же протянула бокал за новой порцией, которую тоже немедленно выпила.
Наконец Мэгги вернулась к себе в гримерную и торжествующая, но обессиленная рухнула в кресло.
– Ну, пусть теперь кто-нибудь вякнет, что я выдохлась, – заявила она.
– Никто этого не говорил, – поправил ее Барт, садясь верхом на стул, стоявший рядом с Мэгги. – Твой актерский талант никто не осмелится подвергнуть сомнению. Речь идет только о возрасте. – Он попытался улыбкой смягчить удар. – Хотя сегодня ты была женщиной без возраста.
Мэгги повернула к нему лицо, на котором не было никакого выражения.