Он поковылял к дому, то и дело оборачиваясь с таким видом, будто его отправляют на каторгу.
Ника сидела в машине молча, глядя вперёд. Её пальцы нервно теребили край футболки.
— Домой? — спросил я, заводя двигатель.
Она кивнула.
Мы тронулись с места под взглядами соседей, которые явно рассчитывали на продолжение шоу. За нами медленно закрылась калитка, отрезая нас от этого маленького театра абсурда.
Я взглянул на Нику — она всё так же смотрела вперёд, но в её профиле уже не было той напряжённости. И вдруг я осознал: с каждым метром, отдалявшим нас от этого дома, на душе становилось… радостно. Будто невидимая тяжесть, которую я даже не замечал, постепенно растворялась в воздухе. Дышать стало легче по‑настоящему, полной грудью.
— Знаешь, — вдруг сказала Ника, не поворачивая головы, — я даже благодарна ему за это.
— За что? За спектакль у калитки? — не удержался я от усмешки.
— Нет. За то, что показал мне, кем он на самом деле является. — она наконец посмотрела на меня, и в её глазах не было ни капли сожаления. — Я думала, что влюбилась в него. А оказалось… влюбилась в иллюзию.
Я не стал ничего говорить. Просто кивнул и прибавил газу. Дорога домой обещала быть тихой. И, кажется, это была хорошая тишина.
Мы подъехали к дому Ники. Она нерешительно вышла из машины, и я решил проводить её до двери. Ника молчала, погружённая в свои мысли. Та самая неугомонная хохотушка словно исчезла сегодня она ни разу не споткнулась, ничего не зацепила. От того, как она изменилась, у меня защемило сердце.
— Могу ли я тебе как‑то помочь? — спросил я, пока она искала карточку от подъезда.
Она замерла, перестала искать, подняла на меня глаза. В них бушевала целая война — сомнения, боль, усталость и что‑то ещё, неуловимое. Потом кивнула сама себе, будто приняла какое‑то важное решение, и вдруг обняла меня.
Я оцепенел. Всё тело будто парализовало. Стою, не в силах пошевелиться, не могу вымолвить ни слова. Почувствовал себя мальчишкой, которого впервые обняла девушка.
«Что за хрень?» — пронеслось в голове, но вслух я, конечно, этого не сказал.
Её голова прижалась к моему плечу, дыхание слегка щекотало шею. Время словно остановилось. В этот момент не существовало ни Марселя, ни его дурацких выходок, ни толпы любопытных соседей. Только она, её тепло и этот необъяснимый, пронзительный миг.
— Просто позволь постоять так, пожалуйста, — тихо попросила она, не разжимая рук.
И я стоял. Не двигался. Не говорил. Только слушал, как стучит моё сердце слишком громко, слишком взволнованно. Где‑то на краю сознания мелькнула мысль: «Это неправильно. Или… правильно?» Но думать было невозможно. Я просто держал её в объятиях, чувствуя, как внутри что‑то меняется.
Наконец она отстранилась. Быстро, будто испугавшись собственной смелости. Глаза блестели, но она улыбнулась слабо, но искренне.
— Спасибо, — прошептала она. — Это… было нужно.
Я кивнул, всё ещё не находя слов. Только смотрел, как она вставляет карточку в считыватель, как дверь подъезда медленно открывается, как она переступает порог, оборачивается и ещё раз кивает мне уже с тенью прежней улыбки.
— До связи, Дим.
— До связи, — наконец выдавил я, когда дверь за ней закрылась.
Стоял ещё несколько минут, глядя на пустой подъезд. В воздухе всё ещё витал её запах лёгкий, цветочный, такой знакомый и в то же время новый. И понимал: что‑то только что изменилось.
Глава 8. Ника
Я обнимала Диму и мир вдруг стал таким правильным. Не в смысле «всё хорошо», а в смысле «вот так и должно быть». Его руки осторожно сомкнулись вокруг меня в ответ на мою полушёпотом брошенную просьбу:
— Просто позволь постоять так, пожалуйста…
Не знаю, сколько мы так простояли. Моё сердце билось, как бешеный барабанщик на рок‑концерте. А потом я отстранилась.
— Спасибо, — прошептала, чувствуя, как горят щёки. — Это… было нужно.
Переступив порог подъезда, я ещё раз глянула на Диму и выдала самую дурацкую улыбку из своего арсенала — ту, что обычно появляется, когда мозг уже отключился, а лицо ещё пытается что‑то изобразить.
— До связи, Дим.
— До связи, — наконец отозвался он. Голос какой‑то… странный. Или мне показалось?
Я рванула к лифтам так, будто за мной гналась стая разъярённых белок. Заскочила внутрь, нажала «36», и как только двери закрылись — рухнула на стену кабины.
— Господи, что же я наделала?! — выкрикнула в пустоту лифта.
Следующие несколько дней я провела в режиме «внутренний критик‑перфекционист‑на‑максималках».