Когда член дошел до основания, Уён с утробным рыком, сам не зная, что на него нашло, вбился внутрь еще несколько раз, после чего молча вышел, перевернул Миён под себя спиной вверх, провел, загипнотизированный формами, вдоль всей фигуры и снова улегся сверху, но на сей раз одной рукой легонько сжал между пальцами длинные темно-каштановые волосы, а второй забрался под живот Миён и соскользнул вниз, к клитору, принявшись нажимать на него большим пальцем, делая круговые движения то по часовой, то против часовой стрелки.
— Что ты делаешь?.. — выронив стилус изо рта, спросила Миён, скрипя ногтями по изголовью койки. — Господи, Уён, что ты делаешь?..
— Показываю, что скучал, — без обиняков ответил тот и стал вколачиваться резче и отрывистей, делая между толчками небольшие паузы, а палец не прекращал воспроизводить вращающие движения, нащупывая оставшуюся там размазанную смазку. — Нам правда нужно решить, кто будет таскать с собой презервативы, потому что после выписки я буду иметь тебя при любой удобной возможности.
— А я не согласна! — воскликнула Миён, обняв одной рукой подушку.
— Это еще почему?
— Это я имею тебя, потому что ты тут занимаешься моим обслуживанием.
— Ах да, точно! Как вам будет угодно, моя госпожа, — хохотнул Уён, вытащил руку, шлепнул Миён по ягодице, чуть сбоку, и вошел еще несколько раз и чуть было не забылся, хотя всё же успел вовремя опомниться.
Излившись на поясницу Миён, Уён почувствовал, как его забило судорогой оргазма, а потом быстрее принялся оглядываться в поисках того, чем можно вытереться. Хорошо, что здесь оказались влажные салфетки, а то… Какое-то время они оба лежали, прижавшись друг к другу и пытаясь отдышаться, после чего слились в легком плавном поцелуе, полной противоположности того, что между ними произошло несколько минут назад. Наклонившись, чтобы поднять их штаны, Миён заправила волосы за ухо и скривилась: теперь на одежде грязь.
— Хорошо, что хоть трусы на пол не скинули… — протянула она и поспешила одеться. — Твоя мать мне писала… Спрашивала о тебе. Прости, что я поступила именно так, но я показала переписку Чанми…
— И что она сказала? — нисколько не обидевшись, с интересом спросил Уён, хоть это и последняя тема, на которую ему сейчас хотелось бы поговорить. — Тоже, как Сан, говорит, что это всё надо прекращать?
— Сказала, что твоя мама пишет мне, чтобы подробнее узнать у меня, собираешься ли ты… ну… пускать ее к себе жить. Может быть, она правда волнуется, хоть так и не кажется? Я не смогу переехать к тебе даже на несколько дней, а тебе действительно нужны забота и уход после ранения.
— Ничего мне не нужно. Раньше сам справлялся, и сейчас справлюсь… — ответил Уён, в груди которого вспыхнула злоба. Он замолчал, попытавшись воскресить в своей голове образы из своего детства, такими, какими вспоминал их долгое время, но не смог — перед глазами возникало перекошенное от крика и злости лицо госпожи Чон, и больше ничего. — Я не знаю, как сказать маме о том, что я не хочу, чтобы она переживала… Не хочу выслушивать обвинения, обиды, да и обидеть ее саму тоже выше моих сил. Но я не… не могу я, понимаешь? Я боюсь.
— Чего? — ласково спросила Миён, сев рядом с Уёном.
— Я боюсь увидеть в квартире на столе рюмки и соджу. Боюсь вернуться с работы или учебы домой и почувствовать запах спирта или пива… Боюсь получить пощечину за то, что стараюсь уговорить ее лечь спать.
Он крепко сжал ладонями голову, когда в ушах вдруг зазвенел крик госпожи Чон, одно из самых страшных воспоминаний, когда Уёна ударили чем-то по лицу и заперли в сарае, приказав не выходить. Сделал это отец, но потом до ушей донеслось материно: «вот и правильно, будет меньше в компьютер играть». Странно, раньше такого не вспоминалось.
— Тогда скажем как есть. Нам еще идти к тебе домой на ужин сразу после выписки… Я буду рядом, может, тогда она не станет ругаться и кричать. Вдруг после ранения что-то переосмыслила? Надежды мало, но лучше убедиться, — проговорила Миён, прижав Уёна к себе покрепче. — Много долгов еще выплачивать?
— Как оказалось, там еще кредиты… Долги по коммуналке мы с Саном закрыли, а вот кредиты… Да я их все сам выплачу, если надо, только один. Просто мне кажется, что если я пущу маму к себе, то она опять сорвется, и тогда я совсем перестану возвращаться домой, как тогда, когда еще жил с родителями…