Когда экипаж остановился, я открыл дверцу, выбрался наружу и помог Ане спуститься. Хотя толпа была небольшой, я чувствовал на себе взгляды всех присутствующих, словно они были сделаны из свинца.
Расследователь Талагрея — высокий, худощавый мужчина — подошел и поклонился.
— Ана, — сказал он. — Для меня большая честь видеть вас снова.
— Туви Ухад! — весело сказала Ана, улыбаясь, как рыба-акула. — Клянусь Святилищем, прошли годы. Или, может быть, десятилетия?
— Всего лишь годы, — сказал Ухад. — Давайте не будем забегать вперед. — Его лицо было изможденным, и он выглядел усталым — вероятно, он не спал несколько дней, — но он позволил себе слегка улыбнуться. Это был худощавый, мрачный человек, который больше походил на адвоката, который ведет дела в судах Юдекса, чем на солдата. Но потом я понял, что, вероятно, именно так и выглядело большинство расследователей.
Глаза Ухада слегка затрепетали, когда он посмотрел на Ану: зрачки дрогнули, щека дернулась. Значит, он действительно запечатлитель.
— Коммандер-префекто Вашта приносит свои извинения, — сказал он. — Она хотела быть здесь, но ее назначили сенешалем кантона. Тяжелая должность, но необходимая.
Я кивнул, поскольку слышал об этой процедуре. В случае пролома Талагрей назначал одного офицера Легиона сенешалем — по сути, диктатором во всех внутренних делах — до тех пор, пока пролом не будет устранен. Это означало, что высокая, измученного вида женщина, которую я встретил в хижине Аны в Даретане, теперь была судьей, присяжными и палачом кантона, и мы будем действовать полностью под ее юрисдикцией. Я полагал, что если мы снова ее увидим, то только потому, что все пошло либо очень хорошо, либо очень плохо.
— Пусть размер группы не обескураживает вас, Ана, — продолжил Ухад. — Гораздо проще держать в секрете маленький отряд.
— Я понятия не имею, насколько он большой или маленький, — сказала Ана, улыбаясь из-под повязки на глазах. — Но я ценю ваше уведомление.
Он указал на широкоплечего седеющего мужчину рядом с собой и сказал:
— Первый — мой помощник расследователя, капитан Тази Мильджин.
Широкий мужчина низко поклонился нам, но, когда он выпрямился, его взгляд задержался на мне. Он выглядел солдатом с головы до пят: широкие плечи, серая кожа, потемневшая от солнца, кое-где испещренная белыми шрамами. Его густые седые волосы беспорядочной копной ниспадали до ушей. Нос широкий, изогнутый и сломанный. Борода подстрижена таким образом, что трудно было сказать, хмурился он постоянно или нет. Судя по выражению его глаз, я подозревал, что хмурился.
Самым интересным оказался меч, висевший у него на боку: простая поперечная гарда, но рукоять и ножны были уникального дизайна, скрепленные каким-то сложным латунным механизмом, почти как часы в здании иялета Легиона в Даретане. Его черные кожаные ножны были потертыми, но тщательно ухоженными и вычищенными. Каким бы странным ни выглядело оружие, оно казалось любимой вещью Мильджина.
Я поднял глаза и увидел, что он все еще наблюдает за мной. Взгляд был холодным, как изнанка речного камня. В его зрачках не плясали огоньки. Я спросил себя, какие изменения он претерпел.
— Нам, естественно, помогают представители апотов и инженеров, — сказал Ухад. — Иммунис Василики Калиста...
Вперед выступила невысокая женщина в фиолетовой инженерной форме и поклонилась. Она была тала, как и я, плотная и очаровательная, с умными темными глазами и блестящими черными волосами, искусно собранными в элегантный пучок. В уголках ее глаз блестела устричная пудра, а из пучка на голове поблескивали бронзовые и керамические заколки для волос. Человек, который жил для того, чтобы на него смотрели в первую очередь, а на других — во вторую. «Для меня большая честь служить с вами», — сказала она.
— И иммунис Итония Нусис, — добавил Ухад, указывая на другую женщину. — От апотов...
Невысокая, опрятная, красивая женщина-курмини с короткими вьющимися черными волосами подошла к нам, изящно откинув назад полы своего красного пальто апота, и отвесила аккуратный поклон. «Для меня большая честь служить с вами, мэм». — Она выпрямилась, весело улыбаясь. Каждая клеточка ее тела казалась вычищенной и выглаженной, все углы были настолько выверенными и острыми, что она ощущалась как стеганое одеяло, аккуратно сшитое, кусок за кусочком. Ее кожа была темно-серой, а веки слегка фиолетовыми — признак значительных прививок. Для апотов это не было чем-то необычным: будучи мастерами в придании формы плоти, многие из них дополняли свою собственную. Вероятно, эта женщина видела в темноте лучше, чем камышовая кошка.
Я изучил трех иммунис, каждый из которых гордился собой, любовался собой и был облачен в цвета и геральдику своего иялета. Я вдруг подумал о них как о птицах: Ухад был голубым аистом, высоким, колеблющимся, настороженным и неподвижным; Калиста — пурпурной голубкой-куртизанкой, воплощением очарования и сверкающего оперения; Нусис — маленьким красным дроздом-искоркой, весело щебечущим и перелетающим с ветки на ветку. Какими нарядными они казались рядом с Аной, согнутой, с завязанными глазами, но в то же время напружиненной как хищник, готовый нанести удар.
Ана постучала костяшками пальцев по моей груди:
— Это Дин. Мой помощник расследователя.
Все взгляды обратились на меня, затем забегали вверх-вниз, оценивая мой рост.
— Он новичок, — сказала Ана, — и очень серьезный; я думаю, он потерял чувство юмора в результате какого-то трагического несчастного случая. Но он помог мне решить проблему с Бласом достаточно быстро. — Затем просто добавила: — Он хороший.
Я поклонился; каким бы коротким он ни был, это был самый лучший комплимент, который Ана когда-либо мне делала.
— Обычно я бы дал вам обоим время отдохнуть и освежиться, Ана, — сказал Ухад, — но, учитывая сложившуюся ситуацию, я подумал, что будет лучше сразу приступить к работе.
— Безусловно, — сказала Ана. Она крепко сжала мою руку. — Показывайте дорогу.
МЫ НАПРАВИЛИСЬ В старую комнату магистрата Юдекса, которая обычно использовалась для арбитража, но была захвачена расследователем Ухадом. Больше всего поражала царившая в комнате грязь: груды пергаментов на большом круглом столе, пепельницы, до краев наполненные трубочным пеплом. От каждого стежка ткани несло дымом, потом и несвежим клар-чаем. Без сомнения, это была комната, в которой люди сидели нескольку дней, страдая от бессонницы и беспокойства.
Ухад подошел к круглому столу, его зрачки затрепетали, и взял руками в перчатках горсть пергаментов — дар запечатлителя, помогающий запоминать, где что лежит. Он сложил их в стопку и поставил перед Аной, когда я помог ей занять единственное свободное место за столом; она вцепилась в них, как изголодавшаяся горная кошка в мышь.
— Само собой разумеется, что все, что мы вам показываем, и все, что мы обсуждаем, должно держаться в строжайшей тайне, — сказал Ухад. — Любой, кто поделится тем, что мы говорим, или сделает обзор за пределами этой комнаты, будет наказан Имперским Легионом как злонамеренный нарушитель. — Он жестом показал, чтобы остальные рассаживались по местам. — Остальные члены команды, конечно, тоже это слышали...
На столе перед Ухадом, естественно, не было никаких заметок или бумаг, так как все это было у него в голове. Нусис села слева от него, Калиста — справа, и трудно было представить себе двух более разных людей: Нусис оживленно кивала, склонившись над кипами бумаг, в то время как Калиста, развалившись, курила трубку, роясь в разбросанных пергаментах, словно сонная женщина-джентри, ищущая затерявшееся в ее простынях украшение. Я сел позади Аны, согласно своему статусу ученика. Мильджин, однако, занял место рядом с Ухадом, ссутулившись на стуле, и кончик его длинных ножен заскреб по полу. Он больше походил на телохранителя джентри, чем на расследователя, на человека, который мог вложить в расследование силу оружия, а не интеллект. Он скрестил руки на груди и бросил кислый взгляд на всю команду.