ВЕРХОМ НА ЛОШАДЯХ мы добрались до Переднего инженерного квартала за два часа. Это было, пожалуй, самое уродливое место, которое я видел со времен Даретаны, — сплошные краны, канаты, грязные стройплощадки и литейные цеха, извергающие в небо огромные потоки дыма.
Мильджин скривился, когда воздух наполнился вонючими испарениями.
— Твою мать, — прорычал он. — Заставляет задуматься, почему левиафаны вообще хотят вылезти здесь на берег... — Он кивнул на какое-то здание. — Вот и крыло медиккеров. Скольких мы здесь собираемся опросить?
Конечно, я уже говорил ему, но мне показалось разумным не упоминать об этом. «Одиннадцать человек, сэр», — сказал я.
— Одиннадцать… И все они, э-э, интимные друзья умерших?
— Большинство из них. Или были. Или, скорее, моя хозяйка подозревает, что были, сэр.
— И мы должны вытянуть из этих людей все истории и попытаться сопоставить их, чтобы выяснить, где, черт возьми, наши десять мертвых инженеров ухитрились набить кишки яблонетравой.
— Похоже на то, сэр.
— Тогда лучше разделиться. Я возьму пять последних, а ты — шесть первых. Затем мы сравним записи.
После того, как мы поставили лошадей в стойло и вошли в крыло медиккеров, я назвал Мильджину пятерых его людей. Он прищурился в свете фонаря у двери, записывая имена на полоске пергамента с помощью зола-пера. Он попросил меня повторить их несколько раз, а затем повторить, с кем из умерших людей они были связаны. Я никогда раньше не работал непосредственно бок о бок с кем-либо в расследовании, и у Мильджина, безусловно, была отличная репутация, но вид того, как он бормочет и роется в своих бумагах, вызывал у меня беспокойство.
— Вы уверены, что хотите разделить список, сэр? — спросил я. — Может быть, было бы разумнее работать вместе?
— Я знаю, что делаю! — огрызнулся он. Очередная пачка пергамента выскользнула у него из рук, и он наклонился, чтобы поднять ее. — Или ты предлагаешь мне этого не делать?
Я наблюдал, как он стряхивает грязь с оброненного пергамента.
— Конечно, нет, сэр.
— Тогда давай покончим с этим.
ПЕРВОЙ Я ДОЛЖЕН был опросить принцепс Анат Топирак, медиккеру из Апотекального иялета. Я остановил санитара и спросил о ее местонахождении и состоянии ее ран.
— Пострадала при нападении, сэр, — сказал санитар. — Довольно серьезно. Она приходит в себя дальше по коридору, в последней палате справа.
Я подошел к палате и постучал в закрытую дверь. Ответа не последовало. Я повернул ручку, вошел — и замер на месте.
Я никогда раньше не был в настоящем отсеке медиккеров. Поэтому я был не готов к тому, что увидел.
Единственный мей-фонарь мерцал над большой металлической ванной, стоявшей в центре темной фретвайновой комнаты. Ванна была наполнена странной беловатой жидкостью, от которой сильно пахло старым молоком. В жидкости лежала высокая женщина-курмини, ее голова была откинута на край ванны, глаза закрыты, лицо бледное и покрытое испариной. Хотя я не мог видеть через молочно-белую массу в ванне, она, несомненно, была обнажена.
Это было достаточно поразительно, но еще более поразительным было хитроумное сооружение из веревок и проводов, свисавшее над головой, которое удерживало ее правую руку над водой, хотя у нее не было кисти. На ее месте был бледно-розовый обрубок, и к нему, как ракушки к корпусу корабля, прилепились дюжины крошечных черных улиток, жадно сосавших открытую рану.
Я в ужасе уставился на улиток. Затем я почувствовал, как у меня защипало в глазах, и вспомнил, что однажды в шутку сказала моя старая наставница по дуэлям, Троф: И если кто-нибудь из вас случайно потеряет руку или ухо, не волнуйтесь, дети — медиккеры будут прикладывать к ране сангри-улиток, пока не отрастят вам новый орган.
Что ж, подумал я. Вот как это выглядит. Еще одно воспоминание, которое я никогда не смогу выбросить из головы. Я напомнил себе, что нужно держать себя в руках.
Я открыл свой набор запечатлителя, достал флакон и понюхал его. От этого пахло дымом и пеплом. Я поморщился, подошел к изножью ванны и прочистил горло.
Топирак не пошевелилась.
— Принцепс? — спросил я.
На ее лбу появилась едва заметная морщинка. Чистое лицо, красивое и ровное. Синяки на одной стороне, теперь ставшие цвета старого чая. Ее кожа была серой, почти как у меня, но нос явно был в центре ее изменений: он стал фиолетовым и немного больше обычного, с множеством вен за ноздрями. Я знал, что у апотов это обычное дело: способность чувствовать запах снадобья или раны и определять их состояние имела решающее значение в их иялете.
— Принцепс? — сказал я громче.
Фыркнув и застонав, Топирак проснулась. «Ч... что?» Она открыла опухшие глаза. Их белки были совершенно налиты кровью. Когда она увидела меня, ее глаза расширились еще больше, и она испуганно вскрикнула: «Кто ты, черт возьми, такой?»
— А-а-а, — растерянно произнес я. Я оглянулся, спрашивая себя, не стоит ли кто-нибудь у меня за спиной. — Я... я сигнум Диниос Кол из Юдекса, принцепс. Что не так?
Она пристально глядела на меня одно мгновение, затем вздохнула с облегчением.
— О, слава Святилищу… Знаете, когда я увидела, что вы стоите надо мной, весь в темном, и сердито смотрите на меня сверху вниз... — Она устало рассмеялась. — Я подумала, что вы сама Смерть, пришедшая за мной, сэр.
Я помолчал, не зная, что сказать. За мою короткую карьеру в Юдексе меня называли самыми разными именами, но никто никогда не принимал меня за Жнеца.
— Это из-за ванны, сэр, — объяснила она. — Вещество в этой воде воздействует на вещество в голове. — Она понюхала воду. — Муртрава, в основном. Разновидность водорослей. Их экскременты обладают многими целебными свойствами. Это то, что делает воду белой, понимаете ли... — Она снова понюхала ее. — А еще цетерофин, снотворное средство… И масло алтеи. Для запоров. Не хотят, чтобы я здесь гадила.
— Впечатляющее мастерство, — сказал я.
Она слабо улыбнулась.
— Говорят, благословенная Атир из народа Ханум изменила себя так, что могла просыпаться, нюхать воздух и знать расположение каждой птицы, зверя и цветка на милю вокруг… Хотя я сомневаюсь, что она когда-нибудь принимала такую ванну, как эта. Я так много сплю… Я даже не знаю, какой сегодня день.
— Восемнадцатое число месяца кьюз, — сказал я, — и я не из мертвых земель, а из Юдекса. Я надеюсь, вы сможете ответить мне на несколько вопросов о проломе.
— Почему Юдекс расследует пролом, сэр? — прохрипела она.
Я проигнорировал вопрос, взял стул из угла и сел рядом с ней.
— Мне нужно спросить вас о сигнум Мисик Джилки, — сказал я.
Тень печали пробежала по ее лицу. «М-Мисик мертва, сэр», — прошептала она.
— Я знаю это, принцепс. Вы хорошо ее знали?
Она пошевелилась в молочно-белой жидкости, выражение ее лица было страдальческим. Белый прилив плескался по ее телу, обнажая сияющий изгиб груди, покрытый грозовыми тучами синяков.
— Да.
— Очень хорошо?
Она пристально посмотрела на меня. Теперь она полностью проснулась.
— Мы были любовницами, сэр. Но это не противоречит правилам, поскольку мы из разных иялетов, верно?
— Понятно, — сказал я. Я уже перестал удивляться, когда догадки Аны оказывались верными. — Как долго вы были с ней вместе?
Она медленно моргала, подсчитывая.
— Боги... прошло уже три года.
— Я сожалею о вашей потере и... — Я подавил желание взглянуть на ее отсутствующую руку. — ...и о том, что с вами случилось. Я пытаюсь узнать немного больше о том, как умерла Джилки.
— Почему?
Я снова проигнорировал ее вопрос.
— Вы видели ее за день до смерти?
Топирак покачала головой.
— Нет?
— Нет, сэр. Она была на стенах, — пробормотала она. — Осталась там на ночь, сэр.
— Она была там весь день? — спросил я.