— Расскажите мне, пожалуйста, о дне, предшествовавшем смерти вашего отца.
— Мм, — она слегка прищурилась. — У нас был прием. Большой. Мы планировали его уже давно. Многие приходят на наши торжества. Кто-то хочет, кто-то считает, что должен. Некоторые из них были вашими коллегами, о чем вы, без сомнения, знаете.
— Сколько человек пришло?
Она махнула рукой в сторону запечатлителя. Его глаза затуманились, и он быстро сказал:
— Из списка в сто сорок шесть приглашенных у нас было сто двенадцать человек.
— Вы можете предоставить мне список всех участников? — спросил я.
— Конечно, — сказала Файязи. — Но не сейчас. Я не собираюсь тратить свой день на то, чтобы слушать, как два запечатлителя рассказывают о своих воспоминаниях. Но я позабочусь о том, чтобы вы получили необходимую информацию в полном объеме. — Я заметил, что теперь она казалась гораздо менее напыщенной и невинной. — Знаете, это было редкое событие. Раньше мы открывали наши залы много раз в год — раз в месяц или чаще. Но заражение положило этому конец. Так много всего привозится с равнин Пути, что я почти не решаюсь дышать воздухом самого Талагрея.
— В чем цель этих мероприятий, мэм?
— В чем цель любого праздника?
— Обычно, чтобы отпраздновать что-нибудь, мэм. Помолвку. Рождение. Священный день.
— О, нет. Такие события — рождение знаменитых людей или даты их смерти, — это просто повод для празднования. Люди празднуют, потому что отчаянно хотят подтвердить свое братство и вспомнить, что значит быть живым. Именно в моих залах любой офицер в Талагрее может прийти и послушать, как певцы рассказывают истории о первых ханум, пришедших в Долину титанов. Или о сублимах-префекто, первых, чей разум был изменен. Или о Третьем императоре Эджелги Даавире и его походе по Пути титанов. — Ее глаза ярко светились странной энергией, что мне не слишком нравилось. — Мой пра-пра-прадед был там, знаете ли. Он был в легионах, которые истребляли зверей, первыми расчистили путь к морю, и получил нашу первую усадьбу. Это было еще до образования кантонов. До возведения стен третьего кольца.
Карету неприятно качнуло.
— Очень впечатляюще, мэм, — сказал я. — Не могли бы вы рассказать мне о передвижениях вашего отца? Во время приема?
В ее глазах промелькнуло недовольство. Затем она снова со скучающим видом махнула рукой:
— Он передвигался так, как обычно передвигаются в подобных ситуациях.
— Вы можете это описать?
— Он въехал в паланкине, который несли шесть человек, — сказала она, — и помахал присутствующим из окна, прежде чем его отнесли в приемную. — Она описала эту помпезную демонстрацию, как будто я спросил, какой размер сандалий у него был.
— Я... понимаю. Он общался со многими из ваших гостей?
— Не со многими. Его время дорого — или... или было дорого, я бы сказала. Он был очень стар и слаб. Он тратил свое время осторожно и общался только с самыми важными людьми. Коммандерами и тому подобным. Один или два апота... но ни одного инженера. Только не в тот день.
— А Легион? Или Юдекс?
Холодная улыбка.
— Мы редко видим таких, как они. А когда они навещают нас, то делают это быстро и небрежно. Они считают себя выше подобных просьб. Они правят миром, но создают его апоты и инженеры.
Мои глаза затрепетали. В памяти всплыл голос: принцепс Топирак, вся в синяках, рыдающая в лечебной ванне и шепчущая Инженеры создают мир. Все остальные просто живут в нем.
— Вы только что кое-что вспомнили, — сказала аксиом Файязи.
Она заговорила в первый раз, ее голос был мягким и хрипловатым. Меня это поразило. «Прошу прощения?» — спросил я.
Аксиом внимательно наблюдала за мной.
— У вас только что было воспоминание, да? Что это было?
Я предпочел проигнорировать ее вопрос и вместо этого повернулся к Файязи.
— Расскажите мне, пожалуйста, мэм, что делал ваш отец после приезда, — попросил я. — Сталкивался ли он с паром или горячей водой во время приема?
Если моя грубость и оскорбила аксиом, по ее лицу этого не было видно.
— Не во время, — сказала Файязи. — Но после. Он принял паровую ванну сразу после окончания приема, в середине дня. Это важно для его суставов.
— Кто-нибудь трогал его ванну?
— Носильщики и обслуживающий персонал, конечно. Но они бы упомянули, если бы увидели что-то подозрительное.
— И что потом?
— Он лег спать. Как я уже сказала, он был очень старым и немощным.
Затем я задал ей еще несколько вопросов: о приеме, территории и защите у ворот («Мы использовали тарсу и лозы ткань-семени у входа, — сказал ее запечатлитель, — которые должны были предупредить нас о любой инфекции, будь то фумиковая или зеленая»); о приходах и уходах посетителей («В начале у нас было триста кувшинов пряного алковина, — иронично заметила Файязи, — и только шестнадцать в конце, так что все немного запуталось, да»), и так далее, и тому подобное. Когда я был удовлетворен, я спросил ее, не происходило ли вообще во время мероприятия чего-нибудь подозрительного.
— Ничего подозрительного, — сказала она, пожимая плечами. — Ничего, насколько я помню.
Ее запечатлитель дернулся. «Там был пожар, мэм», — сказал он, слегка откашлявшись.
— Пожар? — спросил я.
— А, это, — сказала Файязи. Она снова взмахнула бледной рукой — видимо, это был ее любимый жест. — Мне это показалось пустяком.
— У нас в каминах горело черное дерево, — объяснил запечатлитель. — Посыпанное серебряной пылью, так что огонь был серебристо-зеленым. Одно из поленьев треснуло, и уголек упал на ковер.
— А потом? — спросил я.
— Это вызвало вспышку, — сказал запечатлитель. — Очень небольшой пожар. Дым и волнение в толпе. Это не редкость. Мы с мадам сами занялись этим, и быстро его потушили.
— Вероятно, бо́льший ущерб был нанесен, — сказала Файязи, — тем, что я появилась с носильщиками и охраной, и заставила заработать все языки.
— Когда это было? — спросил я.
В глазах запечатлителя промелькнул огонек:
— В два часа дня.
— И после этого вы объясняли происшествие всем вашим гостям?
— Потребовалось время, — сказала Файязи. — Но да.
— Сколько времени?
— Час, возможно. — Ее лицо изменилось, когда ее осенила какая-то мысль, внезапная грусть промелькнула в ее глазах: настоящее горе, неподдельная скорбь. — Вы... вы думаете, что именно тогда они это сделали, так? Именно тогда они... они подложили яд.
Я с удивлением заметил блеск горя в ее глазах.
— Насколько близки были вы с вашим отцом, мэм?
— Зачем? — спросила она. — Вы же не думаете, что я стою за всем этим?
— Моя роль обязывает меня расспрашивать обо всех отношениях.
Она оглядела меня с ног до головы:
— Вы молоды. И недавно изменены. Вероятно, ради денег, да? Отправляете свое распределение домой, семье, как это делают многие офицеры иялетов?
Я не ответил.
— И все же, — сказала она, — у вас твердая рука, когда дело доходит до сражения. Мне сказали, что всего несколько часов назад вы убили двух человек и тяжело ранили других. Возможно, медиккеры уже не смогут помочь. Да?
Я снова не ответил. Но мне не понравилось, что она так быстро узнала такие вещи. Я спросил себя, кто проболтался.
— Хорошо. Тогда вам, вероятно, все это покажется знакомым. — Она посмотрела в окно на возвышающиеся вокруг нас усадьбы джентри. — Мы родились в неподконтрольных нам системах, в отношениях и организациях, которые обязывают нас меняться, и все это ради процветания наших семей… Вот что такое Империя, не так ли? Вы носите свое синее пальто, я — следы своего положения, но мы оба вынуждены делать то, что едва ли можем понять.
— Не говорите таких вещей, мэм, — прошептала ее аксиом. — Все не так уж плохо, как кажется.
Файязи вздрогнула, как будто слова женщины ее встревожили. Но затем эмоции исчезли с ее лица, и она снова стала холодной и прекрасной, как полированное серебро.