…Да, он довольствуется малым, но есть пока ресурс один: мы стали главным капиталом, мы никогда не предадим. Мы смотрим на него влюбленно, нам незнакомо слово «лесть», мы пятая его колонна, нам без него ни встать, ни сесть, ни пить, ни есть. Из всей России, что чахнет под его рукой, мы у него одни такие, и он у нас один такой. Иные, стоит ветру дунуть, стремглав помчатся в Новый Свет… Мы ж о другом не можем думать, да больше никого и нет в пространстве нашем заповедном. Иной пиит с лицом свиньи зовет меня Демьяном Бедным за эти опыты мои, — и ладно. Пусть плюются вслед нам! Мы проскочили Рубикон, и мне почетно зваться Бедным, чтоб хоть отчасти быть как он.
Дождливое
Владимир Путин сказал, что сделает все, чтобы избавить телеканал «Дождь» от избыточного влияния контролирующих органов, если это единственная причина, по которой канал не выходит на экраны.
Короче, все. Короче, их простили.
Короче, он в своем привычном стиле махнул рукою, травлю прекратив. Отныне и дождливая погода разрешена. Там не враги народа — там молодой здоровый коллектив. Ошиблись, да. За это, как проказу, их прокляли — и отключили сразу, закрыли воздух, хоть чужой рукой. Но ныне, при смягчившемся режиме, мы дышим, потому что разрешили. Спасибо вам за наш ночной покой.
Вы победитель, скажет Хакамада, — и правильно, Ирина, так и надо. Вы скажете — ирония? Пойму. Он победил бескровно и бездымно, мы как бы жили без герба и гимна, однако получили их в Крыму. Мы даже согласились бы, пожалуй, что Крым нас снова сделал сверхдержавой назло ЮНЕСКО, НАТО и ПАСЕ. Ведь сверхдержава, как сказал бы Пратчетт, — не тот, кто что-то может или значит, но только тот, кого боятся все.
Теперь, когда мы снова сверхдержава и лидеры, мы можем спрятать жало, забыть угрозу ядерной зимы и упрекнуть в жестокости звериной того, кто нас поссорит с Украиной — как будто это кто-то, а не мы. Теперь опять дозволена свобода. Мы пощадим далеких от народа, забудем кличку «гнилостный хомяк», мы обещаем им свободу слова и несколько осадим Киселева — хоть он блестящ, но Митя, как же так?! Не знаю точно, в санкциях ли дело иль окруженье дружно перебдело, но грешных и обделавшихся нас, пинаемых как справа, так и слева, — наш благодетель охранит от гнева сорвавшихся с цепи народных масс. Пусть будет «Дождь», пусть будет даже «Эхо», все это сверхдержаве не помеха, как Бонапарт сказал о Рекамье. Покуда не трещат над нами своды, — еще паситесь, мирные уроды: как быть, не без урода же в семье! Ты пригодишься, мерзостный бездельник, во дни, когда совсем не станет денег: народ поднимет глупую возню — мол, хватит нас кормить своею песней, нам не хватает спичек, соли, пенсий… Тут я тебя публично и казню. Пока же я, добрейший император, велю тебе, мобильный оператор, вернуть «Дождю» права на честный труд. Ты можешь отключить свою опаску и щедро их порадовать под Пасху.
И главное, что это ведь сожрут.
Как труженик — к окошку в день получки, все побегут прикладываться к ручке, благодарить, смиряться, лепетать, кричать, что дорогая сверхдержава им подарила гибельное право читать, считать, питать и трепетать. Любимый «Дождь»! Пускай из тьмы могильной вернет вас вседержитель наш мобильный, но если вы, предав свою среду (чего мы, впрочем, даже не заметим), утретесь и воспользуетесь этим — я никогда к вам больше не приду. Что говорить, себе я знаю цену, поскольку мне давно пора на смену, и мой приход — сомнительная честь. Хоть рви рубаху, хоть ногами топай, — но я ежа пугаю голой попой.
Да, голая. Но уж какая есть.
Разговорное
Пронесся слух, чреватый мегадрамой, поскольку мир застыл на рубеже: отныне разговаривать с Обамой не будет он. Им не о чем уже. Настолько все испортилось в апреле, что перешло в иной системный ряд. Они уже почти что две недели с Обамой ни о чем не говорят. Я не стремлюсь к всеобщему раздраю, не склонен рвать связующую нить, но если честно, я и сам не знаю, о чем с Обамой можно говорить. Кота бы я за яйца не тянул бы. Наш президент уже упомянул, что если бы один из них тонул бы — другой бы сразу руку протянул, и жест героя был бы верно понят — не бомба, не ракета, а рука! — но так как ни один из них не тонет, то говорить и не о чем пока. Пора явить друг другу грозный норов. Все прочие пути пресечены. Давайте уж без лишних разговоров дотянем мир до ядерной войны, устроим всем одну большую полночь — поскольку, даже гайки закрутив, сегодня тут иначе не напомнишь категорический императив.