Карина будет сдержанно кивать.
Потом фуршет. Поэт и социолог, эксперт и маршал ринутся к столам. Какой набор продуктов санкционных! Река горилки с водкой пополам! Четверка осетров метроворостых и лангустин, чья родина — Триест… И тихий, как бывало в девяностых, подспудный стыд: народ-то так не ест… И по Москве, притихшей и преступной, ночной разъезд: «До встречи, господа!» — и вечный страх: а если кто пристукнет? И вслух: «Но не пристукнули ж тогда!» Ночь, улица, фонарь, о тварь, аптека, — и та же дума: «Эхо», мать твою, скажи мне, где отметим мы полвека?
В изгнании? В лесу? В аду? В раю?
Пожарное
От лесных пожаров на Байкале пострадало более 1,2 миллиона гектаров земли. Эта площадь сопоставима с площадью всей Черногории.
Потомки спросят: где вы были, когда у вас горел Байкал? Ответим: новости рябили, все время кто-то отвлекал. Страна покорно и устало сползала в полное оно: упала нефть, потом привстала, потом упала все равно; не дали визу Матвиенко, точнее, дали, но закон отвел ей в качестве застенка скупую комнату в ООН — ни в магазин тебе, ни выпить… Потом, уже в четвертый раз, под Киевом горела Припять — опять у них, а не у нас. Кобзон, от гнева хорошея, рыча, как бешеный нарвал, призвал порвать дипотношенья с Америкой (но не порвал). А надо было! Ведь кому-то от Штатов — полная труба: коварно схваченного Бута лишили чайного гриба. При этом колебалось евро, а рупь держался так себе: пространства мудрого маневра не оставалось у ЦБ. Хотел Навальный марш протеста пустить по замершей Москве, но чтоб свое он помнил место, кино снимало НТВ, и там плененный Развозжаев без тени ложного стыда разоблачал своих хозяев, заокеанских, как всегда. Страны распластанное тело — и меньшинство, и большинство — вовсю тем временем горело. Байкал — нагляднее всего.
Вдали — как будто на отшибе, за тыщи верст от главных дел — Байкал горел. Его тушили. Его тушили — он горел. И нас, далеких от Байкала, — и в Петербурге, и в Крыму уже заметно припекало, но мы не знали почему. Кто объяснил бы нам, любимым? Быть может, это от жары? А может, это пахнет дымом от тех костров, где жгут сыры? Все объясненья были шатки, привычен весь видеоряд: горят на руководстве шапки иль сбережения горят? Но в том-то, собственно, и дело: в России было так черно, поскольку все уже горело, а мы не знали ничего. Везде ожоги возникали, огонь гулял, как колесо. Он на поверхность на Байкале наглядно вышел — вот и все. Повсюду стлался тяжкий, серый, угрюмый дым — поди залей. По всей России пахло серой, ад хлестанул из всех щелей. Такие змеи выползали, каких у Данта даже нет.
Нам заливать его слезами не год, не два, не десять лет.
Беженское
Не бойся беженцев, Европа. Напасть, конечно, тяжела, но ты со времени потопа немало бед пережила. Бывали римские пороки, интриги, шорох шептунов и византийские уроки, как учит Тихон Шевкунов… Уж сколько раз твердили миру: не все тебе беситься с жиру — отныне будет кровь рекой, потопчет гунн твою порфиру (порфира — красный плащ такой)… Не раз, тебя похоронивши, блистали лучшие умы от душки Шпенглера до Ницше; и ярче всех блистали мы. Все эти мрачные пророки опять твердят свои слова, свои мечты, свои уроки… Они мертвы, а ты жива. В который раз испортив имидж, скрививши рот, потупя взор, — куда деваться? — всех ты примешь, как принимала до сих пор. Куда ты денешься, товарищ? Ведь это ж люди, а не хаш! Ты впустишь их, и переваришь, и всем пособие раздашь. Хотя вы все, конечно, говны, и все задаром жрете хлеб, и бездуховны, и виновны, и нет у вас духовных скреп, — но вы же люди, а не звери, и вы повинны в их судьбе, и миллион по крайней мере пустить обязаны к себе. Уже премьер финляндский Юха, увидев хаос и развал, явил пример святого духа и беглых в дом к себе позвал! Весь мир его за это лайкнул — и ведь допросится, чудак: нагрянут семеро по лавкам, а сам с женою на чердак. И мы в широком нашем стиле, как Жириновский заорал, давно бы их к себе пустили — Сибирь осваивать, Урал, но не бегут! Должно быть, чуют необоснованную дрожь. Не то чтоб наци их линчуют, не то чтоб климат нехорош: нацисты что? — ручная свора, и почвы тоже вери гуд, а просто чувствуют, что скоро отсюда тоже побегут.