ИВАН ИВАНОВИЧ:
Отец, мне хуже.
ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ:
Свят-свят-свят! Кто ж так тебя? Неужто Сталин? Терпи, поедем в Ленинград, там быстро на ноги поставим! Ужель я сыну супостат, ужель я враг родному краю…
ИВАН ИВАНОВИЧ:
Отец! Где это — Ле-нин-град?
ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ:
Не знаю, ничего не знаю! Уже я сам, как большинство, привыкши хлопать очесами, не понимаю ничего: так много раз переписали. И мне оценки не дано, я — от святого до изгоя, приходит лысый — я одно, при волосатых я другое… Налили воду в решето! Как хочешь тут борись и ратуй… Теперь у них неясно кто, не лысый и не волосатый, не миротворец и не кат, и не кровавый, и не белый, и ни вперед, и ни назад, а хуже будет, что ни делай. От русских отвернулся Бог: глядит усталый, безучастный… А заскучает — едет в ГОК.
ИВАН ИВАНОВИЧ:
Какой?
ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ:
Обычно в Лисичанский. Там ждет его рабочий класс, лежит возлюбленная почва — я, говорит, люблю у вас, я, говорит, такой же точно! Там ждет испытанный народ, вопросов нет, а только лепет — никто на понял не берет, никто горбатого не лепит! Все любят родину свою и к ней привыкли, будто к раю…
ИВАН ИВАНОВИЧ (слабея):
Я понимать перестаю!
ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ:
Сынок, я сам не понимаю. Я все бы понял, голубок, обрел бы я себя, несчастный, когда бы мог поехать в ГОК, вот в этот самый, Лисичанский! Сейчас ты, Ваня, замолчишь, но помни, отпрыск мой печальный: не я убил тебя, малыш!
ИВАН ИВАНОВИЧ:
А кто же?!
ГОЛОС ЗА КАДРОМ:
Это был Навальный.
Русское
Однако последние события свидетельствуют о том, что в известных кругах Соединенных Штатов закрепились русофобия и курс на открытую конфронтацию с нашей страной.
Какая прелесть — русофобия! Подобно цирковому льву, я от рожденья до надгробия под этой кличкою живу. Пока еще лежал в утробе я, в известной степени еврей, — уже бродила русофобия в крови младенческой моей. И что сейчас не русофобия? — лишь совершенная фигня, скажу в неутолимой злобе я, всю жизнь глодающей меня. Живу в воинственной державе я, богобоязненной такой, в которой все, что не во здравие, считается за упокой. Преосвященства, преподобия, прижизненный иконостас! Вас опасаться — русофобия, но как не опасаться вас? Сомнения, предположения — во всем мерещится подкоп; скажи таблицу умножения — уже ты будешь русофоб! Страна превыше смысла здравого, превыше правды и ума; любить мы смеем только зарево, да плюс тюрьма, да плюс сума. Оставим хитрые виляния в борьбе за будущность свою: тут даже сыр — агент влияния, про гамбургер не говорю. Что против власти — русофобия, разоблачайся, не тяни; что до вареников и лобио, они фашисты искони. Грознее самолета Рустова — несуверенная еда! Все русофобы, кроме русского, и русский тоже иногда. Кто не разбил в молитвах лоб еще, кто скорой смерти не огреб, кто хочет жить — тот русофобище; кто пасть открыл — тот русофоб. Когда пальмирская Зенобия восстала на державный Рим, то это тоже русофобия, мы прямо так и говорим. Две главных вещи — знаю обе я — нам застят свет наш много лет, и выше слова «русофобия» есть только «суверенитет». Открытье, стоящее Нобеля: определений строгих нет, но если что не русофобия, то это суверенитет.
Какая прелесть — русофи́лия! Она по-прежнему в строю; определенья дать не в силе я, но русофилов узнаю. Будь проповедником насилия, апологетом темных сил — все это будет русофилия, и сам ты будешь русофил; ты переиродил бы Ирода? ты б даже больше перебил? — довольно этого для вывода, что ты изрядный русофил! И чем казна твоя обильнее — достойный символ наших дней, — чем ты наглей, тем русофильнее, чем ты дичей, тем ты родней! Чем ты тупей, чем хамовитее, тем ты надежней и наше́й, и это важное открытие ты в подсознание зашей. Ведь вся родная плутократия любила Трампа потому, что он гораздо быдловатее и простоватей по уму, его приветствовали паточно, восторг на тыщу киловатт, — но простоват он недостаточно и недовольно быдловат. Тебя во фраке или в робе я готов узнать в любых местах; не зря же в слове «русофобия» таится «фобос», то есть страх, и этот страх уже не лечится. Учти, любитель скреп и скоб: ты должен быть такою нечистью, чтоб испугался русофоб!