А снова сядет. Зуб даю.
Комплиментарное
К юбилею «Новой газеты».
Пора признать в рифмованном эссе: я ненавижу «Новую газету». По совести, я ненавижу все, но мы сегодня поздравляем эту. Ее азарт, настойчивость и прыть, плюс вечное хождение по краю, напоминают все, что я забыть давно хочу — и все не забываю. Ее неубиваемый напор — какой-то рудимент эпохи «Взгляда». Зачем она все это до сих пор, когда все это никому не надо? Отстой гораздо хуже, чем застой. Ужасный мир — бездарный, неопрятный. Все жаждут правды, да — но только той, которую они считают правдой. И этого притона дерзких рыл, оплота всей болотной канители никто за четверть века не закрыл. Что, не могли? А может, не хотели? Какой рекорд живучести, отпасть! Какой рекорд устойчивости, что ты! На оборону отвлекалась власть, но есть же люди, есть же патриоты! К суду ли режиссера привлекут, к политике ли — даму полусвета, даст интервью танкист, бурят, якут — везде поспела «Новая газета». Дешевая разводка на ТВ, в Госдуме ли дешевая котлета, массовка ли на митинге в Москве — всех запалила «Новая газета». Старуха ли в избе со стариком, в детдоме ли голодная Козетта, — но слезы всей страны одним платком размазывает «Новая газета». На всех наставлен пристальный лорнет, за всеми их пригляд ежеминутен, и это я еще не Путин, нет. Подумать страшно, если б я был Путин. На всех копают, всем дают совет, все вычислено, каждый шаг замечен, — и это я еще не Сечин, нет. Представить страшно, если б я был Сечин. Да будь я хоть чего-нибудь главой, да будь я мэр хотя б Электростали! А так я их сотрудник рядовой — и то они меня уже достали.
И главное — за двадцать пять-то лет последнюю подобную газету могли бы и прикрыть уже — но нет! Могли перекупить — но денег нету. Возможно, их содержит Вечный жид. Возможно, тут задействован пси-фактор. Им кто-то служит, кто-то ворожит. Песков, возможно, тайный их редактор. Возможно, через тайный телефон, покуда я гадаю тут, растяпа, поддерживает их генсек ООН, архангел Михаил и римский папа. Но даже мировая, блин, война, которую мы ждем с единодушьем, которая сегодня так нужна всем зрителям и, главное, ведущим, — с ней не покончит. В мрачный тот момент, когда бабахнет главная ракета, — из бункера полезет президент, а из другого «Новая газета». И через четверть века, Боже мой, сойдутся отмечать полвека «Новой» Муратов, омерзительно здоровый, и Путин, ослепительно живой.
Понедельник
Пришло пасхальное веселие, пора восторгов безраздельных, — однако после Воскресения всегда приходит понедельник: пора трезвения, старания, сменив воскресную свободу. Он неизбежен. Он заранее. Он начинается в субботу. С утра все снова подморожено, как полагается в апреле; все разговелись, как положено, хотя особо не говели. Блеснул рассвет, проспался пьяница, привычен мир, пригашен пафос; в Синедрион, как прежде, тянется первосвященник Каиафа-с; весь мир под сенью неба серого, но в небо прекратился допуск. Фома как будто бы уверовал, но убедителен и Докинз… На биржу тянутся извозчики — точней, трудяги фирмы Uber; идут суды, строчат доносчики… как будто он воскрес — и умер. И мир — подкидышем без отчества — остался с прежними грехами, как будто крестный ход закончился, прошли, кадилом помахали — и все вдоль прежнего сценария: тоска и склока без просвета, несутся тщетные стенания, выходит «Новая газета», начальству и его подельникам кадит трибун с оскалом дога… Все как всегда по понедельникам. До воскресенья очень долго. Для хамоватого бездельника смешны любые потрясенья. Мы доживем до понедельника — и позабудем воскресенье.
Толстой всегда искал спасения от продолжателей идейных; боюсь, что после «Воскресения» он написал бы «Понедельник». Нехлюдов со своею жертвою, с его любовью неземною отвергнут был природой женскою: мол, ты спастись желаешь мною. В итоге от Катюши Масловой, излеченный от ностальгии, вернулся он бы к жизни массовой — такой, какой живут другие; я ничего не вижу подлого в подобной жизни, в общей луже — бывает жизнь и после подвига, не оцененного к тому же… Но жаль, что после Воскресения, его сияния и пыла, — все то же серое, весеннее, обычное, какое было; что вся страна — щетина ельника, поля, озера, дождь, запретка, — живет в режиме понедельника, а воскресенье очень редко.