Надя Петля перебила Щербакова, и заговорила стремительно:
— У полиции нет списков на нас. Просто как арестовали молодых: Третьякевича и Земнухова — пошло подозрение на молодёжь. Ведь раньше они только взрослых подпольщиков искали. А ведь у них, подлецов, есть списки всякие: кто до войны комсомольским активистом был; кто зарекомендовал себя с лучших, а для них — с худшей стороны. А Володя у нас пионервожатым был. Его детишки так любили! Вот и схватили его. Но никаких доказательств у них нет, и быть не может. И я думаю даже — будут Володю нашего бить, но им ничего не скажет.
— Точно не скажет! — с каким-то даже вызовом выкрикнула Женя Кийкова — девушка, которая тоже вступила в «Молодую гвардию».
А Лида Андросова, смотрела своими печальными, светлыми очами в вечность и говорила:
— Может быть и меня арестуют. Может, будут бить. Но я к этому готова: от своих убеждения не отступлюсь, и ничего им не скажу. Ничего они от меня не добьются, также, как и от моих товарищей. И выпустят нас. Впрочем, я всё же верю, что до новых арестов дело не дойдёт…
Но в удивительных очах Лидии было нечто такое, отчего становилось ясным, что она уже знает всё, что им действительно предстояло испытать…
Третьего января, поздно вечером, пришёл в присвоенный себе, и ставший от его присутствия запредельно пустым и мёртвым дом Соликовский. Он пришёл, охраняемый полицаями, и громко обматерил их на крыльце просто потому, что у него было дурное настроение.
Он сел за стол, где дожидался его обильнейший, но уже остывший ужин, и начал поглощать, громко чавкая, все эти наворованные кушанья. Он хватал еду своими ручищами, в которые впеклась кровь, и мял, и уродовал её. Время от времени он переставал жевать, но это, либо затем, чтобы выругаться, либо, чтобы глотнуть самогона.
Прямо напротив него сидела его жена, и глядела на своего муженька пустыми, вечно сонными глазами. И спросила бесцветным, усталым и смертно скучным голосом:
— Что?
И он ответил:
— Арестованные! — здесь он долго ругался, потом добавил. — Не люди — стены стальные! Не пробьёшь, не прожжешь! Такое то им Советская власть дала воспитание. Ничего не боятся!
— Да что ж такое?! — вдруг оживилась жёна.
— Трое арестованных Земнухов, Мошков и главный их — Третьякевич. Мы всё старание на них проявили. Я лично уверен был, что кто-нибудь да расколется. Нет — ни в какую! Кровью исходят, гадёныши, а молчат. Я — слышишь ты! — я уверен был, что все показания из них вытянем, опыт то у нас большой, а в итоге — вообще ни одного показания. Пришлось снова с нашим осведомителем, с Почепцовым беседовать…
Тут по всему этому жуткому дому прокатился пронзительный скрип. Соликовский поморщился, а потом медленно и зло выговорил:
— Ну, Почепцов то, конечно, с готовностью всё выложил. Я ведь ему, щенку такому, даже местечко в полиции предложил. Так он на бумажке имена написал. И представь, оказывается, основными делами комсомольскими в Краснодоне молодняк заправлял. Парубки да девки их — вот, кто главные бандиты; вот, кто против власти моей пошёл!..
И в это же самое время в своем чистеньком доме, чистенький Кулешов говорил своей надушенной, улыбчивой жене:
— К сожалению, эти нехорошие люди придумали разветвлённую и сложную организацию, со штабом и с делением на пятёрки. Представь, милая, у них, по-видимому, даже и в соседних посёлках отряды были. Во всяком случае, осведомитель наш, Почепцов Геннадий, припомнил, что доводилось ему слышать от кого-то из подпольщиков, будто в посёлке Краснодон ведёт преступную деятельность группа под руководством комсомольца Николая Сумского.
Его миловидная, похожая на куклу супруга, покачала головой; и проговорила тоненьким, пищащим голоском:
— Ах, какое безобразие!
— Ну, ничего, дорогая. Мы это безобразие быстренько пресечём. И уже направлено в поселковое отделение полиции указание: арестовать не только Сумского, но и всех молодых, которые вызывают подозрение своей довоенной комсомольской деятельностью.
— Ну, дай-то бог, всё будет хорошо, — проговорила супруга, и тут же спросила. — Ну а как Третьякевич-младший?
Кулешов, который до этого как раз подносил ко рту вилку с насаженным на неё ароматным и мягко-нежным мясом, поморщился от неприятного воспоминания, отложил это кушанье, и проговорил:
— Третьякевичем Виктором занимается, в основном, Соликовский. Но я с ним тоже беседовал. Очень упорный молодой человек. По своему опыту знаю, что таких типов очень сложно, и даже практически невозможно склонить к сотрудничеству. Мы делаем всё возможное, но что уж тут поделать, когда сознание его насквозь отравлено воспитанием, полученным в Советской школе? Это утомительная и очень тяжёлая работа…