Кулешов ещё раз поморщился от неприятных воспоминаний. А жена его, ласково глядя прямо в его глаза, проговорила:
— Бедненький ты мой. Столько работаешь, трудишься. А от Третьякевичей столько нам зла пришлось испытать. Старший их, Михаил, так тебя до войны на работе припекал, никак подняться не мог; теперь младший — Виктор, развернул в городе преступную деятельность…
И после этого она проговорила ласково то, что придумала ещё заранее, ещё днём, когда она сидела дома, и ничего не делала, также, как совершенно ничего не делала она ничего и во многие иные дни, месяцы и годы (незавидная роль содержанки!):
— А ведь, хотя осведомителем у вас Почепцов, можно по камерам слух пустить, что выдаёт всех Третьякевич. Вот когда на него свои набросятся, тогда он и не выдержит, и всю правду вам расскажет. Вот это и будет справедливым отмщением всем Третьякевичам, за все наши мучения!
В глазках Кулешова блеснул огонёк, и он захлопал в свои пухлые ладошки, приговаривая:
— Ах ты умничка моя. Как же хорошо придумала! Ну, просто прелесть! Разумница ты моя! И что бы я без тебя делал — не знаю. Ах, милая, милая моя!.. Ну вот именно так и сделаем. Пусть все знают, что именно Третьякевич назвал имена.
И отвратительная морда Кулешова разъехалась в неестественно долгой улыбке.
Если бы заглянуть в дневник Лиды Андросовой, который она самым тщательным образом прятала, чтобы он ненароком не попал в лапы полицаев, то можно было бы заметить, как волновалась она за своего милого «К.С.», т. е. — за Колю Сумского; если он опаздывал хоть ненадолго, то она уже начинала волноваться, и едва не плакала, не ведая — а вдруг он попал в полицию. Но до сих пор несчастье обходило…
Но вот наступил вечер четвёртого января. Коля Сумской должен был вернуться с местной шахтёнки, где он создавал видимость работы, а на самом деле — всячески вредил оккупантом. Тянулись томительные, долгие минуты ожидания, а его всё не было и не было.
А на улице уже совершенно стемнело, и быстрый ветер, надрывно завывая, нёс колючий снег. Уже несколько раз Лиде казалось, что идёт её милый Коленька и тогда, набросив на голову платок, и не слушая возражений матери, выбегала на крыльцо, где и стояла, тоненькая, продуваемая ледяным ветром. Но Коли всё не было. Она возвращалась в дом, и, напряжённая, садилась за своим столиком…
Вдруг, — стук в дверь. Лида, тихонько вскрикнув, бросилась открывать. На пороге стоял Жора Щербаков. По его мрачному, осунувшемуся лицо Лида сразу поняла, что случилось беда, и спросила только:
— Коля?..
— Да, Коля, — вздохнул Жора. — Взяли его сегодня прямо на рабочем месте. Руки связали и повели в наше поселковое отделение полиции.
По щеке Лидии покатилась крупная, сияющая духовным светом слеза.
— Ну вот, расстроил тебя, — печально вздохнул Жора, и тут же поинтересовался. — Ну, как — ты уходишь?
— Нет-нет, даже и не подумаю! — покачала головой Лида. — Как можно уходить, когда Коленька схвачен? Надо мне здесь оставаться. Может, помочь ему смогу. Это уж я так точно решила, и ты, Жора, меня не отговаривай. Ну а ты как — собрался ли уходить?
— Нет. Я тоже останусь. Всё-таки здесь мои товарищи. Уйду из посёлка, а совесть неспокойна будет. Да мне, лично, и бояться нечего. Ведь я до войны даже и в комсомол не удосужился записаться. Так что на меня у них никаких дел просто не может быть. Ладно, Лида, я домой пошёл, а ты береги себя и помни, что час нашего освобождения близок…
Поздно ночью, в лютый мороз вывели из здания тюрьмы Женю Мошкова. Его окружали пьяные полицаи: тепло одетые, и ещё больше согретые алкоголем. Они беспрерывно матерились, хохотали, и наносили уже сильно избитому юноше новые удары.
Из одежды на Жене были только разодранные, окровавленные брюки, и ещё более разодранная, и пропитанная кровью рубашка. Лицо его страшно распухло, глаза заплыли, но всё же Женя ещё видел то, что его окружало. Он шёл босыми ногами по снегу, по ледовому насту и каждый шаг доставлял ему сильную боль, но он ничем не выдавал своего страдания.
Для окружавших его, ощетинившихся автоматами полицаев главным занятием было постоянное избиение связанного юноши. Удары и оскорбления сыпались на него со всех сторон.
Вот из этого тёмного, кровавого мрака высунулась морда полицая, который дыша перегаром, прокричал: