— Ну чего ты молчишь, а?! Давай, называй, кого ещё из подпольщиков знаешь, и веди нас к ним?! Не хочешь?! Ах ты… — и он с силой ударил Женю в лицо. — Ну так знай, что это будет продолжаться до тех пор, пока ты не выложишь нам всё! А, рано или поздно: завтра или через неделю, ты сломаешься!..
Они подвели Женю к колодцу водозаборной колонки. Там начали привязывать длинную толстую верёвку к его рукам. Стискивали запястья со страшной силой, сами скрипели от натуги, но продолжали стягивать верёвку. Руки Жени завели за спину, перебросили его через край колодца, и в таком положении стали спускать в чёрноту колодца; туда, где зияла чёрная, ледяная вода (а лёд на ней предварительно был разбит длинными баграми). Опустили Женю в эту воду, подержали так, подняли; заголосили шумно, гарно и весело, видя, что его всего трясёт.
Здесь же, у колодца били лежачего сапогами, и на снегу оставались кровавые следы. Женя ничего не отвечал — он почти уже не чувствовал боли.
Тогда один из полицаев сказал:
— Замёрз я! Пошли ко мне на хату! Я ж один живу, никто нам не помешает!
И остальные полицаи согласились: несмотря на тёплую одежду, они замёрзли.
Пришли в дом к полицаю. Там было не прибрано, грязно, воняло какой-то дрянью; награбленное у простых людей добро замшелыми кучами лежало в углах.
Развели огонь в печке, и посадили Женю Мошкова возле огня. Ещё выпили; вновь начали издеваться над Женей — это было их главное, наиболее интересное для них занятие. Утром повели Женю обратно в тюрьму; но предварительно накинули на него длинную грязную мешковину. Не хотели, чтобы встречные люди видели, кого они ведут. Боялись, всё же, чего-то. Но и сквозь мешковину проступала кровь…
Рафаил Васильевич, пожилой и почтенный шахтёр, жил и работал в Краснодоне ещё когда этот городок назывался Сорокино. Все его знали как ответственного, добропорядочного гражданина, и не раз награждался он почётными грамотами.
Но во время оккупации Рафаил Васильевич изменил своей привычке работать в полную силу. Он, хоть и ходил на шахту, но если делал там что-то, то только для того, чтобы навредить оккупантам, которые так хотели наладить добычу угля.
И Рафаила Васильевича арестовали также, как арестовывали многих людей, которые были заподозрены новой властью…
Его притащили в тюрьму, зарегистрировали, били, требуя назвать сообщников в шахтенном бунте, но Рафаил Васильевич, хоть и знал некоторые имена, молчал. Тогда его бросили в камеру, и сказали, что будут мучить до тех пор, пока он не выложит всё, что знает. Но тут началось дело «Молодой гвардии», и про Рафаила Васильевича забыли. Его не вызывали больше на допросы, но и не кормили, не поили. И передачу ему не от кого было ждать — все родные успели эвакуироваться до начала оккупации.
Постепенно тюрьма наполнялась новыми заключёнными — это всё были выданные Почепцовым молодогвардейцем. Места не хватало, и их подсаживали друг к другу.
Однажды дверь открылось, и в камеру к Рафаилу Петровичу втолкнули Ваню Земнухова, которого он знал до войны, потому что они были соседями. Но теперь Рафаил Васильевич не сразу узнал Ваню: так страшно он был избит: всё лицо превратилось в кровавую рану и потемнело; а под разодранной окровавленной рубашкой было видно такое же тело…
— Ваня, что ж они с тобой сделали, изверги! — в сердцах воскликнул Рафаил Васильевич, и голос его вновь стал сильным — он дрожал от негодования.
Ваня Земнухов достал и кармашка футляр, а из футляра очки, которые сумел сохранить, потому что без них практически ничего не видел. Но вот надел очки, и смог улыбнуться разбитыми своими губами. И сказал Ваня:
— Здравствуйте, Рафаил Петрович. Вот уж не думал встретить вас в таком месте. Ну, ничего. Вы, главное не волнуйтесь. Знайте, наши войска врагов побивают, и сюда приближаются. Нас обязательно освободят; а вы уж точно — хорошую и славную жизнь проживёте…
По коридору пронёсся вопль Соликовского:
— Третьякевича давай!!
Плечи Вани едва заметно дрогнули; он прошептал жалостливо:
— Опять Витю…
Через некоторое время страшные, нечеловеческие вопли истязуемого вырвались из застенка и из тюрьмы; взметнулись в ледяные небеса…
Рафаил Васильевич побледнел, перекрестился и прошептал:
— Что ж эти нелюди делают…
Ваня Земнухов, который опустил было голову, вновь поднял её, и распрямил сколько мог свои сутуловатые плечи. Привычные движением хотел он поправить свои непокорные, длинные волосы, но это невозможно было сделать, потому что в них запеклась кровь.
И Ваня сказал: