Перед ним на столе лежала одна из многочисленных, написанных им за последнее время листовок. Начиналась она словами: «Смерть немецким оккупантам!»
И Витя так охвачен был своими чувствами, что даже и не услышал того, как скрипнула за его спиной дверь. (правда, и скрипнула она очень тихо) Не услышал он и шагов, которые медленно к нему приближались.
Но потом почувствовал возле самого своего уха дыхание. Тогда стремительным движением ладонью прикрыл написанную листовку, и обернулся.
Оказывается, подошла его мама Анна Иосифовна. Её глаза были полны слёз. И тогда Виктор спросил:
— Что случилось, мама?
Анна Иосифовна ответила, тихо:
— А ведь я видела то, что ты написал?
— Видела… — вздохнул Витя. — Ну, что ж. Значит плохой из меня конспиратор. Дальше постараюсь быть более осторожным; и это не потому, что особо хочу от тебя скрытничать… Просто, чем меньшее число будет об этой моей деятельности знать, тем лучше.
— И не страшно тебе, сынок? Ведь схватить могут.
— Как я уже сказал — дальше осторожнее буду.
— И о чём ты только думаешь! — не успокаивалась Анна Иосифовна. — Немцы постоянно заходят к соседу, могут и к нам заглянуть.
Да — действительно, в расположенный на соседней стороне улицы дом частенько заходили немцы, и полицаи. Делали они это по долгу своей службы — во время обходов. В том доме жила семья евреев, и этой семье строжайше запрещено было покидать приделы города до особого распоряжения. Что это за распоряжение, никто и не знал.
Витя уже заходил в этот дом, и осторожно заводил осторожный разговор с главой семейства, касательно того, что лучше бы им всё-таки постараться скрыться, так как нацисты к евреям совершенно нетерпимы, и приводил известные ему многочисленные примеры массового истребления евреев в ходе текущей войны. Но и глава семья и его супруга и их малолетние дети слишком уже запуганы были постоянными угрозами, касательно того, что если они сделают хотя бы один недозволительный шаг, то будет им «пуф-пуф!».
В общем, не послушали они Виктора, который предлагал им временно укрыться в погребе одного из своих товарищей…
А теперь Третьякевич-младший сложил в аккуратную стопку написанные листовки, убрал их в ящик стола, и сказал:
— Мама. Сейчас молодёжь в Германию вербуют, надо убеждать не ехать…
Вечером того же дня к Вите зашли два паренька. Готовившая на кухоньке ужин Анна Иосифовна прильнула ухом к двери, и услышала негромкие голоса:
— Ну что, готов?
— Да.
— Тогда выходим…
Анна Иосифовна едва успела вернуться на прежнее место, а Витя заглянул на кухоньку, и вымолвил:
— Мама, я скоро вернусь.
Через несколько часов уставший, но довольный тем, что листовки были распространены, Витя возвращался к родному дому. Вспоминал, что одну листовку, положили даже на крыльце того здания, где размещалось гестапо. Это уж было чистым мальчишеством: ведь всё равно листовку первым заметит ни гражданское лицо, а какой-нибудь немецкий чин или полицай. Но ребята сделали это затем, чтобы показать врагам — вот мы есть, мы действуем прямо под вашим носом и совсем вас не боимся.
…Итак, Витя возвращался к дому, где расположилась их семья и думал о том, что сегодня напишет ещё несколько листовок, а потом уляжется спать (а об ужине он даже и подзабыл).
Но оказалось, что все окна соседского дома распахнуты настежь, и из них выплёскивается на тёмную улицу электрический свет. Изнутри дома доносились громкие голоса. И всё это было удивительно потому, что жившие там евреи вообще старались не включать свет, чтобы не привлекать к себе внимания…
Дверь еврейского распахнулась, поток электрического света едва не попал на Витю, но он всё-таки успел перескочить через забор, и оказался во дворе дома Кудрявцевых.
В заборе имелась трещина и, прильнув к ней, Витя мог наблюдать за улицей.
На крыльцо соседского дома вышел низкий немец в чёрном плаще, и потянулся. При этом его кости издали такой треск, будто это был не живой человек, а Кощей, который вот-вот развалится.
Следом за ним выскочил ещё один немецкий фашист — этот был неимоверно длинным и сухим, так что вышедший первым казался в сравнении с этой дылдой сущим карликом.
Тем не менее, «дылда» так увивалась перед «карликом», что не оставалось никакого сомнения, кто у них главный. Вот «карлик» заговорил таким неприятным голосом, будто он постоянно собирался начать кашлять. И Витя, который до войны посещал курсы немецкого языка, понял, о чём говорит этот низкорослый нацист:
— И почему такой беспорядок? Почему в таком хорошем доме до сих проживала семья грязных евреев?