Тогда мужичок смущённо пробормотал:
— То есть как это — сегодня? Ведь договор был только через три дня…
Это замечание привело немецкого офицера в такую ярость, что он начал багроветь; а со стороны казалось, что он не только багровеет, но ещё и раздувается. Так что Серёжка даже подумал: «Ну давай — лопни, что ли, от злобы своей!»
Но офицер не лопнул, а только извлёк из ноздрей своих протяжный шипящий звук, и рявкнул то, что было переведено так:
— Не умничать! Чтобы к сегодняшнему вечеру крыша в указанном помещении была завершена!
Затем офицер и переводчик сели в машину, и та, взметнув из-под задних колёс облака пыли, помчалась по дороге.
Стоявший возле бани мужичок закашлялся, и, убедившись что никого поблизости нет (Серёжку он конечно не заметил), выругался; затем он направился в здание бани, где, по-видимому, работали какие-то люди.
Ну а Серёжка отполз немного в сторону, и там уже поднялся в полный рост, и пошёл в степь, которая начиналась сразу за баней.
И тут раздался окрик:
— Эй, Серго!
Серёжка хорошо знал этот голос, и обернувшись, улыбнулся. Он несказанно был рад встречи с друзьями. К Серёжке приближались Володя Куликов, Леонид Дадышев и Степан Сафонов, который незадолго до оккупации вернулся из посёлка Краснодон в одноимённый город.
А окрикнул его Лёня Дадышев, с которым Серёжка, так же как и с остальными ребятами из этой компании безрезультатно пытался поступить в летную школу в Ворошиловграде.
Лёня Дадышев являл чертами своего лица ту стать и южную, темпераментную энергию, которая характерна для жителей Кавказа. И не даром — ведь отец Лёни по национальности был азербайджанец. Ну а при рождении его нарекли Али Ассалулла-Оглы. Правда, в Краснодоне его так иногда звали только мать да отец, а друзья говорили просто: «Лёня».
И Лёня обратился к Серёжке Тюленину со следующим вопросом:
— Куда направляешь?
— В степь…
— Так мы тоже в степь! — стремительно проговорил Лёня, и выкрикнул, меча из глаз молнии. — Собирать оружие! Чтобы бить этих гадов!
Володя Куликов оглянулся, и произнёс:
— Ты бы всё-таки потише. А то ведь и услышать могут.
— Ну и пусть слышат! — проговорил Лёня сурово.
На это Стёпа Сафонов заметил:
— Надо всё-таки соблюдать конспирацию. Ведь мы не в космосе…
Вообще космос был любимой темой Стёпы Сафонова: про планеты, звёзды и далёкие галактики он мог проговаривать долгими часами и при этом не чувствовать никакой усталости.
В своей тетради он тщательно вырисовывал звездолёты будущего, и любил фантазировать про то, какие сокровенные и прекрасные тайны раскроет человечеству вселенная, когда люди ступят в её глубины.
И вот теперь, когда они шли по степи и выискивали места недавних боёв, Стёпа говорил:
— Космос — это прекрасно…
— Да — это действительно прекрасно, — улыбнулся Володя Куликов.
А Стёпа Сафонов продолжал говорить со всё тем же глубоким, искренним чувством, своим совсем ещё молодым, почти детским голосом:
— Для меня космос — это действительно самое-самое прекрасное. Я очень хочу выучиться на лётчика, потому что нет ещё такой профессии как космонавт. Но я точно знаю, что лет через десять уже будут набирать людей в космонавты. И кого, думаете, туда будут брать в первую очередь?
— Конечно же — лётчиков! — воскликнул Володя Куликов и вспомнил заявление которое написал немногим больше месяца тому назад: «Прошу принять меня в спецшколу ВВС, так как я окончил 7 классов и желаю учиться в данной школе, чтобы в будущем громить врага, посягнувшего на рубежи нашей Родины, с воздуха».
— Да, именно лётчиков, — с выражением какого-то самозабвенного, мечтательно счастья произнёс Стёпа Сафонов. — И надо очень стараться, и стать самым-самым лучшим лётчиком, чтобы точно попасть в космос!
И тут Серёжка Тюленин проговорил таким тоном, в котором мрачность сплелась с колоссальной жизненной энергией:
— Но если мы не одолеем этих гадов, которые по земле наших расползлись, то не будет никаких полётов в космос… А если и будут — то не для нас.
А Лёня Дадышев поддержал его:
— Да — полетит в космос нация захватчиков, гнусных убийц; а все остальные нации будут их рабами… Ну уж нет! Лучше умереть, и никогда в космос не летать, но только не допустить такого!
И все, конечно же, были согласны с ним. И чувства у этих юношей, а по сути своей почти ещё мальчишек, детей, были такие: вот сейчас мы все силы отдадим, чтобы снести эту фашистскую чуму, а уж потом, как и намечали до войны, будем готовиться к полётам в космос.