И, размахнувшись, ударила ногой по одеялу, и по лежавшему под ним мальчишке.
Одноглазый мужик, покачнулся, начал стягивать штаны, и крикнул:
— Э-эй, ну кончай ты с ним! Иди сюда…
Тут пьяная казачка взвигнула:
— А давай прямо на нём!
— Что? — переспросил мужик.
— Ну на этом одеяле, под которым это отродье лежит. Понимаешь? Сверху! А он там под нами, под одеялом пусть задыхается. Ну что?
— Да ну тебя… Нет.
— А я уже других приводила. Мы как-то делали так.
— Нет. Вон же у тебя другой лежак в углу. Туда пошли…
— Ладно…
…Через некоторое время одноглазый мужик сказал:
— Я так не могу. Чувствую: смотрит он на нас. Выведи его.
Огромная, голая, вся состоящая из трясущихся жировых складок, воняющая тленом казачка выхватила мальчишку из-под его одеяла и, бранясь, выставила его на улицу.
Прошло несколько дней, и вот серым дождливым вечером в эту богом забытую мазанку ввалился отец семейства: громадного роста казак по фамилии Соликовский.
Его, заросшее щетиной лицо, весьма напоминало лицо волка, выпученные, яростные глаза выражали зверство, злобу и больше ничего. К тому же он был сильно пьян. Он ввалился в мазанку, сжимая в своей огромной ручище плеть, и в первую очередь сильно ударил уродливую казачку этой плетью по спине.
Та громко вскрикнула, выругалась, и, обернувшись к нему, спросила:
— Ты чего бьёшь то?!
— Ах, ты гнида! — заорал старший Соликовский, и, схватив казачку за подбородок своей огромной ладонью, с силой сжал её.
Та попыталась вывернуться, но Соликовский крепко её держал, и рычал:
— Мне сосед Тришка доложил — ты опять, сучка, к себе мужиков водила!
— Нет-нет, не водила. Вон Васька тебе скажет. Ведь правда, Васька, не водила?
Из-под грязного одеяла, которое дыбилось в углу, не раздалось ни единого звука. Но оттуда глядел злой мальчишечий глаз.
Глава семейства, тряся казачку за подбородок, ревел:
— А с Васьком у меня особый разговор будет! Ведь я ему тоже подарочков принес!
Старший Соликовский оттолкнул казачку и тут же, сжав свой огромный, поросший чёрным волосом кулак, ударил её в подбородок. Казачка взвизгнула, повалилась на пол, но затем приподнялась на дрожащих локтях и, сплёвывая кровь, завизжала:
— Понапрасну бьёшь!
— Молчи! Молчи! — заорал Соликовский, и с силой ударил её своей одетой в тяжёлый и вонючий, грязный сапог ногой в бок.
Казачка закричала, но после следующего удара уже примолкла. Теперь она часто сплёвывала кровь, и тяжело дышала. Вместе с её болезненным дыханием вырывались слова:
— Ну, Васька, ну скажи же папаше правду… ведь не водила… не водила никого…
И тогда одеяло взвилось, и из-под него выскочил мальчишка, одетый в какую-то дрянь. Был он очень высок, и широк в кости; грубое его лицо выражало глубокую, совсем недетскую злобу. Страшно было глядеть на его совершенно безумные глаза…
Мальчишка остановился посреди комнатушки, и проговорил:
— Водила она.
— Сколько?! — глядя на распластавшуюся на полу казачку, проорал старший Соликовский.
— Пятерых! — злобно рявкнул Васька.
— А-а, ну вот тебе! И р-раз! И два!! И…
Старший Соликовский пять раз ударил ногой свою жёнушку, после чего та, уже неспособная хотя бы пошевелиться, кашляя кровью, осталась лежать возле стены.
Соликовский прорычал:
— А ну, Васька, поди сюда.
Мальчишка подошёл, и отец заорал на него:
— Ты что ж это мамашу свою предаёшь?!
Васька ответил угрюмо:
— Она того заслужила.
— А-а, ну так ты тоже кое-чего заслужил!
И отец начал бить Ваську Соликовского кулаками по лицу. Мальчишка пытался загородить лицо руками, но отец отводил его руки, и снова бил Ваську по лицу. Наконец он сбил мальчишку с ног, и тот повалился рядом со своей мамашей.
Отец схватил его за шкирку и, сотрясая, и, нанося новые частые удары, потащил к двери.
— Да что вы… да что вы! — заорал вдруг Васька.
Но отец уже распахнул дверь, и выкинул его во двор, под холодный осенний дождь. Заорал ему вслед:
— Вот помокни, да помёрзни там! Ишь какой — мамашу свою выдавать вздумал! Я ж тебя совсем забью, гад ты такой!
Ни разу в последующие годы Василий Соликовский так и не понял, что именно та дождливая, холодная ночь и была самой главной в его жизни.
Конечно, и всё предшествующее той ночи имело значение, — и противоестественное его существование в этой мазанке, рядом с существами, которых можно было назвать как угодно, но только не родителями; и побои; и голод, и то, что он не знал ни ласковых слов, ни материнского тепла…