— Ну и очень хорошо! — горячо воскликнул Тима. — Все, кто против царя, все в тюрьмах сидели…
Но Тиме не удалось договорить всего, что он собирался сказать. Мама Толи, неслышно войдя в комнату, произнесла сухо:
— Извини, Тима, Толе нужно заниматься музыкой, — и проводила Тиму до прихожей.
С тех пор Тиму не приглашали больше к Асмоловым.
А когда во время Керенского родители Тимы скрывались и Тима жил один, Анатолий Асмолсв, разодетый в новенькую форму скаута, встретив замурзанного Тиму в городском саду, сделал вид, что не узнал его.
Тогда же навестил Тиму и Финогенов. Осмотрел сложенные в кухне дрова и предупредив:
— Если обнаружу хоть одно полено с угольным крестом на торце, — значит, ты похититель. В моей поленнице все дрова меченые, — подумав, добэвпл: Впрочем, дети интеллигентов не столь просты, когда занимаются воровством, — и попросил ласково: — Скажи, голубок, честно, ведь тряпочкой стер знаки? Это я не для улики, а в подтверждение своей мысли спрашиваю. О хитрости интеллигенции.
Залесский, встречая Тиму во дворе, каждый раз громко и весело вопрошал:
— Скучаешь? Ничего! Скоро твоих предков разыщут и вернут в естественное состояние — за решетку.
Теперь же Финогенов, здороваясь первым, угодливо говорил:
— Здорово я тогда над тобой шутку сшутил! — и предлагал: — Дровишки понадобятся, бери, не стесняйся.
А Залесский осведомлялся:
— Здоровьичко-то как папаши с мамашей, ничего?
Ну, передай самое нижайшее.
Асмолова, встретив Тиму, сказала с упреком:
— Почему ты такой бука, Тима? Толя тебе говорит «здравствуй», а ты отворачиваешься! Ну, ну, помиритесь!
Но Тима не захотел протягивать руку Анатолию Асмолову.
Заато с жителями заднего двора у Тимы были всегда добрые отношения, хотя никто из них ни раньше, ни теперь не проявлял к нему особого расположения.
Многодетный лоскутник Полосухин жил в барачном закутке, который он гордо именовал мастерской. Посередине лачуги стоял на козлах большой стол, сколоченный из ветхих досок, выломанных из забора. Этот стол называли верстаком. Ночью на нем спал Полосухин с женой, а на полу, на тряпье, восемь человек детей и старуха теща. В сенях стояли две кадки: одна с водой, другая с квашеной капустой — и общие семейные валенки, в которых Полосухины бегали зимой в отхожее место.
Полосухип в первый же день знакомства с Тимой объяснил с достоинством:
— Я, мил человек, не тот лоскутник, который по дворам ходит, шурум-бурум орет и бедных людей обмпшуривает. Я мастеровой, из старья спорки выделываю, крон шапочный, жилеточный и тому подобное. Мое звание брючппк. Но не захотел на хозяина соки тратить, свое дело завел.
А дело у Полосухина было такое: каждое воскресенье он отправлялся за товарами к купцу Юпосову, содержателю артели скупщиков старья. Нагрузив сапки рухлядью, он волск их домой. Здесь сортировал обноски, а потом, разложив на верстаке, приступал со всем семейством к разделке. Орудуя сапожными ножами, Полосухины срезоли сначала пуговицы, металлические крючки и петли, складывали их по сортам в берестяные туеса, потом начинали пороть обноски "с крыши", отдельно разделывал!
приклад.
Так Полосухины работали с рассвета до сумерек.
А когда становилось темно, оставляли "тонкую работу" и начинали на ощупь трепать свалявшуюся вату пли пеньку, отчего в лачуге носилась едкая пыль, словно серый снег.
В деревянном корыте, подвешенном к потолку на веревках, л-пл самый младший Полосухип — Ленька. По субботам его вынимали из корыта, потому что жена Полосухина и теща занимались стиркой спорков. В воскресенье спорки сушили, и тогда ребята Полосухины поочередно сторожили их во дворе.
Сутулый, тощий, с впавшими щеками и длинным унылым хрящеватым носом, на людях молчаливый, всегда с испуганными, несчастными глазами, Полосухин дома неузнаваемо преображался. Свое семейство он держал в строгости, обращался с домашними не как отец, а кок хозяин с работниками.
— Фадеевна, — говорил он жене сухо и повелительно, — надо бы в подмастерья к тебе на сукно девку поставить! Старуха, гляжу, начала товар портить.
— Ты, что же, для дочери другой клички не знаешь?
Девка! Опсовел, что ли?
— А я говорю, не разговаривай, а ставь, как приказано!
— У Фенечки рука порезала.
— Ничего, пусть варом залепит.
— Залепила, а все гниет.
— Ну, ставь кого другого!
— Да ты что ирода строишь, забыл, как детей зовут?
— Давай тогда конопатую!
— Сам ты, черт, конопатый!
— А вот полайся, ссажу с верстака — узнаешь.
— Напугал!
— Так-с, значит, строптившнься. Тогда вот мое слово:
Тонька вместо тебя у окна сядет.
— Наказал!
— В другой раз не то будет. Говорю — значит, сполняй.
— Да я те кто? Жена?
— Жена — это которая воопче, а я из тебя мастера сделал. Ты не дури. Помру — сама мастерскую вести будешь.
— Мастерскую! Ты хоть мне-то в глаза песок не кидай.
— Врешь! — ярился Полосухин. — Достиг я. Вот свезу товар еще и вывеску навешу.
— Петлю ты на нас навесил, вот что!
— Петлю? — смущался Полосухин. — Каждый день едите, а ты говоришь петля. У других и такого нет, чтобы есть каждый день.
— Ладно, слыхали!
— Слыхала, так уважай и чти, что у тебя муж, супруг то есть, не какой-нибудь тряпичник, а мастер и мог бы карьеру завесть с вывеской.
Такие разговоры Полосухин вел в своем доме очень часто.
Отведя душу, становился смирным и, уже заискивая перед женой, говорил мечтательно:
— Ничего, придет еще и к нам счастье. Бывает, что которые в одежу деньги зашивают, так и ходят с кладом, а потом запамятуют или случай какой — старьевщик с него и купит. А тот обносок — ко мне. Стану пороть…
Господи прости, чего такое? Гляжу, стопка денег! Пятьсот рублей, как одна копеечка! Значит, перво-наперво к маляру за вывеской, потом с толкучки беру двух мастеров. Ты за ними будешь приглядывать, а я по заказчикам. Зажили! Феньку в ученицы к Зотовой, а Костю даже можем в школу. Отхватит три класса — пойдет в приказчики. А теще очки в аптеке куплю. Ей можно тогда доверить петли метать.
Оттого, что Полосухины жили всегда впроголодь, в пыли и грязи, копаясь в гнилом тряпье, невесть с кого снятом, они часто болели всем семейством. Но никогда Полосухин не обращался за помощью к отцу Тимы.
— Ты своего родителя не тревожь, — говорил Полосухин, — а то он враз всех в больницу заберет, а нам нельзя.
Юносов узнает про больницу, другому станет товар сдавать. Тогда не с болезни, а с голоду помрем. А так, хоть и все тело ноет, мы потихоньку свое дело скребем. Только хороший товар не трогаем, а то со слабости в глазах порезать недолго. Ты уж будь снисходительный, дай порошков каких от нутряного жара. В прошлый раз здорово подействовали.
И Тима, к удовольствию своего отца, проявлял большой интерес к медицине, выспрашивал его, что чем лечить, а потом наносил довольно большой урон домашней аптечке.
По выздоровлении Полосухин так торжественно вручал Тиме завернутый в газетную бумагу слипшийся комок ярко раскрашенных базарных конфет, что Тима не мог оскорбить его отказом принять подарок. Но когда он потом пробовал угощать этими конфетами полосухинских ребят, те упорно отказывались и вежливо, хотя и настойчиво, просили, переходя на «вы»:
— Вы кушайте, пожалуйста, на здоровье сами, а мы благодарствуем. С непривычки со сладкого зубы только гниют.
Больше всех из полосухинских ребят Тима дружил с Костей. Тощий и сутулый, как отец. Костя, несмотря на худобу, отличался редкой силой. Заложив правую руку за ремень, бил Тиму «понарошке» одной левой, "как хотел".
На самодельных лыжах, сделанных из бочковой клепки, по воскресеньям они уходили в тайгу, где отгребали снег в луговинах, собирали мороженую клюкву в туеса, а в кедровниках находили беличьи гнезда и брали из них орехи и сушеные грибы.
В чужих лунках, выбитых во льду реки, они ловили окуньков на хлебный мякиш, вместо крючков используя согнутые булавки. И хотя Костя был одет только в стеганый спорок с ямщицкой поддевки и в войлочные опорки на босу ногу, он никогда не зяб и, даже если к ночи стужа на реке шла за тридцать градусов, первым не предлагал уходить. Только изредка, хватая горстью снег и растирая им лицо, говорил озабоченно: