На этот раз повернуть голову Зареме не удалось. Это было так трудно и больно, будто голова ее теперь была на шарнирах и их некому смазать. Собрав волю в кулак, Зарема повернулась всем корпусом... и увидела, что на подножку стоящей впереди полуторки поднялся капитан Егоров из соседнего отдела Военного трибунала, приподнял брезент, которым были накрыты ящики с документами, вытащил один ящик, и тут же спрыгнув на землю, быстрым шагом, почти бегом побежал в хвост колонны, где через одну после машины Заремы стояла машина с «секреткой», за которую Егоров нес ответственность. Осознать, что произошло в тот момент, Зарема не смогла, потому что главной ее задачей было позвать на помощь. Она изо всех сил открывала рот, пыталась позвать Егорова, но видно было, что и на таком близком расстоянии ее не слышат.
В это время на машине, стоявшей позади машины Заремы, горел брезент и к ней бежали люди тушить, потому что теперь все поняли, что опасность бомбежки миновала. К Зареме подбежала Катюша, ей стало понятно, что Зарему контузило, что она ничего не слышит и не может говорить - нет голоса. Катя отвела Зарему в машину с ранеными и их повезли в госпиталь. Ближайший госпиталь был фронтовой, в нем непрерывно шли операции и подвозили раненых. Зарему не сразу осмотрел врач - были тяжелораненые. Уже полностью стемнело, когда ей измерили температуру и сделали необходимые процедуры. Врач велел на голову Зареме наложить мокрую повязку с раствором соли, прибинтовать и укутать платком. Выяснив, что температура у Заремы из-за малярии, он распорядился дать пациентке хинина и ушел. Медсестра Анна Даниловна заставила Зарему проглотить эту гадость, а пока накладывала повязку, успокаивая, приговаривала, что все будет хорошо, что доктор прекрасно знает свое дело, что в их госпитале никто не умирает, хоть с какой бы воспалившейся и забитой грязью раной его ни привезли. Доктор тут же велит на рану повязку наложить из восьми слоев марли с гипертоническим раствором соли на десять часов. Дать возможность повязке «дышать» и соль наладит кровообращение, снимет воспаление, снизит температуру, а дальше хирург все, что надо зашьет, подтянет, слепит. Останется заживить, но это уже подальше от боев.
- Вот так все у нас и делается, голубушка, дешево да сердито. Так что не горюй, больше трех дней у нас не проваляешься, как врач сказал, так и будет.
Вполне сносно слышать Зарема стала на третий день, а говорить - на второй, когда проведать ее приехала Катя.
- Хорошо тебе, ты здесь лежишь, не знаешь, что у нас в отделе творится.
Не в силах еще воспроизводить звуки, Зарема вопросительно взглянула на Катю, выпучивая глаза: что, мол, случилось?
-Ой. Такое ЧП, такое ЧП! Ящик пропал с документами, 32 номер! Хорошо, что не с нашей машины, а то бы и нас с тобой затаскали. А пока достается Клавочке и двум ее подругам. Куда только он мог деться? Их машина даже не перевернулась во время бомбежки, а ящик исчез. Кому только он мог понадобиться? Ведь вокруг были только свои. Девчата перед дислокацией все ящики сами уложили, проследили, чтобы на машинах их тщательно укрыли брезентом.
Начальству пока не сказали, ищут. Думали, может в другие отделы как-то по ошибке он попал, просили, чтобы поискали. Капитан Егоров, как узнал, так ходит, злорадствует - ждите, мол, неприятностей. Никогда не думала, что он из-за пустяшного спора с Клавочкой будет теперь радоваться ее горю. Он требовал нас с тобой разбудить перед отъездом, но Клава не дала.
Вот тут и прорезался совершенно неожиданно у Заремы голос.
- Капитан Егоров? Петр Иванович? Ты его имеешь в виду? Он вроде не вредный, почему она с ним разругалась? Только потому, что он требовал нас разбудить? - спросила Зарема Катю.
- Не только из-за этого. Все знают, кроме начальства, что Егоров барахло копит, в чемоданы рассовывает и в Москву перевозит, когда командировка подвернется. Все возмущаются да молчат, а Клавочка взяла и высказала ему в лицо все, что думает. Да при девчатах из нашего отдела он едва сдержался, чтобы кулаки в ход не пустить. Так мне рассказали. Теперь, когда ящик пропал, он ходит и ехидничает. Угрожает, если сами не доложим прокурору, он постарается изобразить все в нужном цвете. Нужном ему, конечно.
- Катюша, я знаю, где ящик и кто его украл! Теперь мне ясно, зачем, рискуя жизнью, Егоров остался возле машин, не побежал, как все, в овраг, когда начали бомбить колонну. Я видела, как он, скрываясь от всех за машинами, встал на подножку Клавкиной машины, отвернул брезент и вытащил с краю небольшой ящик. Как, крадучись, бегом, нес его подмышкой той руки, что была со стороны горящего немецкого самолета, а не оврага и нашей колонны машин. Конечно, уже были сумерки, да и снег шел, однако, я хорошо все видела, но не задумалась тогда, что значат его поступки. Какой ужас! Какой негодяй! Насколько же надо быть подлым, чтобы так отомстить? Ведь девчата могут под трибунал попасть, это же не шутки!