Вовка приуныл. Старик, наверное, просто боится помочь партизанам. Измаил же видел, что все идет как нельзя лучше. Если с таким почетом старики встречают гостя, значит они ему ни в чем не откажут. Но он не мог объяснить этого Вовке: пока говорят старшие, молодые молча слушают.
Халяхо снял со стены челнокообразный музыкальный инструмент с двумя струнами и что-то по-адыгейски сказал собравшимся. Старик с рыжей бородой взял в руки какую-то круглую палку.
Наклонившись к Вовке, Измаил объяснил:
— У Халяхо в руках шичепшин, а у другого старика камоль — это как русская флейта.
Похожим на серп смычком Халяхо провел по струнам шичепшина и запел чистым высоким голосом. Рыжебородый приложил к губам камоль. Вступил хор.
Это была мужская песня — «оред».
— О тебе поют, — с уважением сказал Измаил.
— Чего? — изумился Вовка. — Как это обо мне?
— Вот слушай. — Измаил начал переводить импровизацию старика:
Мелодия песни сделалась более минорной. Старик пел очень тихо, а хор тянул одно, как объяснил Измаил, ничего не обозначающее слово: «ворира, ворира, ворира».
Мелодия стала радостной и быстрой. Старик, посверкивая глазами, пел:
Вовка был очень смущен.
— Уже знают! — удивился Вовка.
И как бы отвечая ему, старик пропел:
— Ворира! Ворира! Ворира! — теперь уже мощно и торжественно гремел хор.
На следующее утро по дороге двигался обоз груженых подвод.
Его обогнал танк с крестом на борту. Из башни высунулся офицер.
— Кто есть? — спросил он. — Куда едешь?
Сидящий на передней бричке старик спокойно ответил:
— На базар. Немного торговать. — И протянул две бумажки.
С трудом разбирая русские слова, офицер читал справку о том, что крестьянам адыгейского аула Псекупс разрешен выезд на базар.
Второй бумажкой была листовка, в которой немецкое командование призывало «казачество и горцев Кавказа проявлять здоровую частную инициативу — открывать торговлю».
Офицер, вспомнив пустынное уныние городских базаров, довольно посмотрел на подводы и нырнул обратно в башню. Обоз продолжал свой путь.
Примерно в километре от сухого русла, по которому можно было попасть в «Лагерь отважных», обоз свернул в сторону. «Горцы Кавказа» проявили «здоровую частную инициативу». Они начали выгружать подводы, как будто именно здесь решили «открывать торговлю». На землю сняли живых овец, тяжелые мешки и кадушки. Под ними оказались бурки и одеяла, пиджаки, брюки и рубашки, лопаты, топоры и множество других разнообразных вещей.
Разгрузившись, обоз тронулся обратно. В кустах остались только караульные.
Всю ночь партизаны переносили товары в «Лагерь отважных».
…Вернувшись из аула, Вовка встретил Валю.
— Все в порядке! — радостно сообщила она. — Доктор уже делает операцию. А лекарств сколько! Вдвоем еле дотащили!
Селезнев, хотя у него очень болела рука, успел побеседовать с каждым освобожденным. Некоторым он выдал оружие, других решил проверить, прежде чем пускать на боевые операции. Самовольный выход из лагеря он категорически запретил.