— …в квартирах должны быть деревянные крашеные полы, стены покрашены и поставлены кровати железные с металлическими сетками. И чтобы проведено было всюду паровое отопление и электрическое освещение…
«Может быть, деточки наши остались бы живы, если бы все так было», — думал Алым.
— …и школ нужно столько, чтобы никому из детей рабочих в учении не отказывать, а обучать детей бесплатно. И чтобы для рабочих, которые неграмотные, тоже были открыты вечерние бесплатные школы, и детей каждой национальности обучать на родном языке…
Кто это говорит? Буниат? Но у Буниата голос другой, громче, звонче. Алым выглянул из-за угла вышки, чтобы рассмотреть говорившего, и, увидев его, изумился: среди рабочих, расположившихся по глинистой насыпи, окружавшей вышку, стоял невысокого роста русский человек. По-русски, на косой пробор расчесанные волосы, прямые и коротко подстриженные; русские, глубоко сидящие глаза смотрели, казалось, в самую душу…
«Это, наверно, и есть Ваня Столетов», — подумал Алым. Ему еще не приходилось видеть этого замечательного человека, хотя он слышал о нем с первого дня приезда в Баку. На лице Столетова лежал отпечаток болезненной бледности, негромкий голос и внешний вид — все казалось будничным, но несокрушимая сила мечты и уверенности в осуществлении ее была и в голосе, и в выражении лица Столетова.
Столетов кончил. Буниат встал и спросил, есть ли вопросы. Вопросы задавали те же, что и на совещании, где присутствовал Алым. Просили поподробнее рассказать об отдельных банях для мусульман, о квартирных деньгах и о взносах нефтепромышленников в квартирную кассу. Конечно, спросили и о наградных: надо ли от них отказываться? На вопросы отвечал Буниат.
Потом встал с места человек в черной и высокой, траченной молью барашковой шапке, с седыми усиками, белевшими на правильном, прорезанном морщинами лице, и сказал, что почтенный учитель, — так именовал он Ивана Столетова на своем витиеватом, пересыпанном персидскими выражениями языке, — почтенный учитель как бы заглянул в глубину души мусульманина, столь точно выразил он сокровенные надежды рабочих людей.
— Но мы хотели бы, чтобы досточтимый рассказал насчет чумы. Хотя, по правде сказать, страдания наши немногим лучше, чем страдания человека, болеющего чумой, все же чума — это смерть, а наша жизнь, как ни тяжела, — она жизнь.
— Жены наши, прости за упоминание о них, очень беспокоятся из-за чумы, — поддержал другой, широкоскулый азербайджанец в русском картузе.
У него были смышленые карие глаза. Алым запомнил его по прошлогодней забастовке — он был одним из уполномоченных с тагиевских промыслов.
Собрание оживилось. Задали еще несколько вопросов о чуме. Столетов, внимательно выслушивая каждого, кивал головой, и рабочий садился, довольно оглядываясь вокруг. Когда все вопросы были заданы, Столетов сказал:
— Большинство из нас, товарищи, являются членами профсоюзного общества рабочих нефтяной промышленности. Правление общества, выбранное вами, сразу же, как только обнаружилась чума, подало заявление Совету промышленников. В нем мы указали, что если только чума проникнет на промыслы, это станет общенародным бедствием, размеры которого предугадать невозможно. Потому мы потребовали, чтобы по всем промыслам немедленно были раскинуты медицинские пункты. В этом заявлении мы сослались на слова выдающегося русского ученого Заболотного, он только что посетил наши промыслы и осматривал рабочие квартиры в Черном городе, в Сабунчах и Балаханах. В ответ на вопрос одного из журналистов наш выдающийся ученый сказал, что в Индии чума свирепствует именно потому, что там под властью культурных колонизаторов население живет в таких же ужасных условиях скученности и антисанитарии, как и у нас в Баку. Бакинский журналист, задавший вопрос об условиях жизни рабочих, видно и сам был не рад, что спросил, потому что в наших бакинских газетах, которые до этого всячески превозносили Даниила Кирилловича Заболотного, вы этих прямых и честных слов его не найдете. Но пусть профессор Заболотный будет спокоен: мы, сознательные рабочие, не позволим заглушить слово правды, мы на всю Россию сообщим о ней через нашу рабочую газету «Правда».