Ни травинки не было видно на желтых и красновато-серых склонах окружавших его гор. Но Науруз сердцем знал, что наступило то радостное время, которое называется временем желтых цветов — тех, от которых желтеет и становится вкусным и душистым молоко коров, коз и овец, — время исполнения любовных желаний. «Нафисат, ты зовешь меня, но я не могу уйти отсюда, Нафисат! Нет, не приносил я обетов и не клялся на мече, сам добровольно наложил я зарок на себя, и этот зарок держит меня вдали от тебя».
Однажды, когда Науруз и Алым сидели на нарах и молча пили чай, в багровом от заката отверстии двери обозначилась невысокая стройная фигура. Алым встал навстречу пришедшему. Науруз последовал его примеру.
— Селям алейкум, будьте здоровы! — сказал пришедший и ловко сел на корточки. Одет он был по-русски, но Науруз сразу признал в нем горца.
— Садись, садись, — приветливо сказал он Наурузу. — Ты меня не знаешь, а я тебя знаю: ты Науруз — Новый день, — пусть будет тебе суждено принести начало новых дней для веселореченских пастухов, земляков твоих.
Он повернулся к Алыму. По темному, с алыми, падающими из двери отблесками лицу его Науруз понял, что Алым взволнован: посещение Кази-Мамеда всегда было связано с новостями.
— Плохую весть принес я, и лучше тебе услышать ее от меня, чем узнать от посторонних людей. Вчера ночью начались аресты и сегодня весь день продолжаются. Берут членов забастовочного комитета. Ты не знал об этом?
— Нет, — ответил Алым. — Так как же наше дело? — вырвалось со стоном из его груди.
— Совершится наше дело, — спокойно сказал Кази-Мамед. — Оно в наших руках, и от нас зависит его совершить. Я затем и пришел.
— А что я должен делать? — спросил Алым.
— То же, что и до сегодняшнего дня, — ответил Кази-Мамед.
Алым кивнул головой, он не любил зря тратить слова.
Кази-Мамед допил круглую чашечку чая, прикрыв глаза, покачал головой в знак того, что чай ему нравится и он благодарен за него.
И, видя, что ни Алым, ни Кази-Мамед не начинают разговора, Науруз счел этот момент подходящим, чтобы высказать свое намерение вернуться в Веселоречье и там собрать денег в помощь бастующим братьям в Баку.
Внимательно слушая, Алым и Кази-Мамед переглядывались и одобрительно кивали головами.
— Вижу, тропа подвигов по-прежнему влечет тебя, молодец, — ответил ему Кази-Мамед. — За это можно только похвалить. Я расскажу то, что ты надумал, нашим старшим и посоветуюсь с ними. Такому молодцу, как ты, скучно целыми днями сидеть в подвале, — сказал он по-русски. — Ничего, отдыхай пока. Ты большое дело сделал, великие слова привез от самого Ленина. Отдыхай хорошенько, сокол, скоро выпустим мы тебя на волю.
Кази-Мамед легко и мягко, как кошка, поднялся с места, поклонился — и вот его уже нет, он ушел бесшумно и стремительно, так же, как появился.
В эту ночь Алым не вернулся домой. Гоярчин до самого рассвета просидела у дверей, а наутро все у нее стало валиться из рук, глаза блестящие и сухие, губы потрескались, она, казалось, постарела лет на десять. Когда у нее горшок с водой опрокинулся в мангал и дом наполнился шипением и чадом и надо было снова кипятить воду для того, чтобы готовить обед, Науруз подошел к ней, взял ее руку и сказал:
— Отдохни, сестра… идем.
Она, услышав веселореченское слово «сестра», которое знала от мужа, как ребенок, послушалась его и, едва положив голову на нары, заснула.
А Науруз весь день провозился с детьми. С помощью Айсе сварил обед и накормил детей. Он вынул из колыбельки маленького Сафара, обмыл его, напоил молоком и уложил спать. После этого он снова принялся за чистку вонючей соленой рыбы, чтобы, если Алым вернется, было чем его покормить. Он так погрузился в это непривычное для него дело, что растерялся, когда Гоярчин с отчаянным криком: «Алым!» — вскинулась с постели, точно крыльями большой птицы покрыла мужа своим большим головным платком и повисла на шее его. Высокий и прямой, Алым стоял на пороге. И тут же, засуетившись, Гоярчин отпрянула от Алыма, присела на корточки возле мангала, уткнула голову в колени и, держась за его руку своей худой длинной рукой, беззвучно зарыдала… Шаги Алыма она услышала во сне, Науруз же и наяву не расслышал их. Потом спохватилась, подняла лицо и пытливо взглянула мужу в глаза, — он не должен был знать, что она покинула свое место возле очага.
— Ужин готов, — кратко сказала она.
— Ничего, я сыт… — проговорил он. — Ночью вас не беспокоили?
— Нет, — испуганно ответила она. — Должны были за тобой прийти?
— Никто этого знать не может, — сказал он. — Но могли, конечно, взять и меня, вот я и решил их перехитрить.