— Скажи, любезный Мадат, почему отец твой всюду говорит, что я безбожник? — говорил Рамазанов, человек сухощавого сложения, с длинными руками, чисто выбритым смуглым лицом и с черными густыми бровями. Он и наружностью и свободными, несколько резкими манерами сразу приковывал к себе внимание. — Я объехал все мусульманские страны, побывал даже в Испании, чтобы своими глазами увидеть памятники мусульманской культуры, и скажу тебе: этим стоит заняться. Я построил на Кавказе несколько мечетей и сам все проекты с архитекторами разрабатывал. Но, конечно, денег муллам не давал, так как не хочу, чтобы меня обворовывали. Вот они и хулят меня, как если бы я был навеки заключен в темницу и не мог сказать слова в свою защиту.
Рамазанов говорил горячо, взволнованно, но блестящие глаза его бегали по комнате, и Мадат невольно с опаской следил за его взглядом. Мадат понимал, что его занимает совсем не то, о чем он говорит.
— Почему же я безбожник? — настойчиво спрашивал Рамазанов. — Потому, что, сам мастеровой человек, я не могу быть врагом технического прогресса нашего времени? Потому, что машины изобретаю и на этом богатею? Или, может, потому, что люблю свою жену и не завожу себе на каждой улице сийгу?
Мадат покраснел и откашлялся, — его отец с большой легкостью вступал в эти временные браки — «сийга», являющиеся узаконенной мусульманством проституцией. Рамазанов замолчал: ссориться с, молодым хозяином этой всегда ранее враждебной ему фирмы, которой он теперь впервые получил возможность сбыть на солидную сумму оборудования, — нет, это было совсем не в его интересах. Он быстро оглядел комнату в поисках предлога, чтобы перевести разговор на другую тему, кивнул на электрический вентилятор, мягко шумевший на столе и навевавший прохладу, и сказал:
— Сколько баб с опахалами нужно поставить, чтобы заменить одну такую штуку? Это немецкая «Бергман Электроцитейтс»?
— Я у Никитина купил, жара настала невыносимая, — хрипло сказал Мадат.
Он сидел в тоненькой рубашке-сеточке с отложным воротничком, черный галстук висел возле на стуле. Не только на лице, но и на бритой голове его выступил пот. Рамазанов был во всем черном; черные, красиво уложенные волосы, казалось, выкроены из того же материала, что и костюм.
— У Никитина? Ну конечно, он контрагент Бергмана.
Его длинные руки схватили вентилятор.
— Скажу тебе, Мадат, по совести: все эти чудеса техники можно превосходно выделывать на петербургских заводах, и — аллах керим! — будет не хуже, чем у немцев. Да что в Питере, даже в нашем Бакю-ба — я доказал это своими собственными руками — можно в смысле техники обойтись без иностранцев!
Дверь вдруг открылась, и в комнату вошел Али-Гусейн Каджар, с которым Мадат после возвращения из Петербурга так и не виделся.
— Саол! — дружественно крикнул он Мадату. Но увидел Рамазанова и поклонился ему с церемонной вежливостью.
— А, сколько лет, сколько зим, ваше высочество! — по-русски сказал Рамазанов. — Как это ваше высочество смеет глядеть столь бесстыдно в глаза своим друзьям? Сколько времени в Баку, а глаз не кажете.
— Жарко, — вяло проговорил Али-Гусейн, опускаясь в кресло. Его белая шелковая рубашка была заправлена в брюки, тонкий стан охвачен широким поясом — костюм этот особенно подчеркивал стройность его сложения. — Нет, до чего жарко, даже кожа на кресле раскалилась, как железная сковородка!.. — Али встал с места и наклонил свое бледное, с нежным, чуть выступившим на щеках румянцем и полуоткрытым румяным ртом лицо к вентилятору. — Ах, хорошо!
— Ну, как Баженовы? — спросил Мадат.
— Нету… Ни в одной гостинице нету. И даже не останавливались… Может, они ее обманули, украли?
— Красивая девушка? — спросил Рамазанов.
Али-Гусейн с выражением страдания покачал головой так выразительно, что оба его собеседника переглянулись и засмеялись. Потом Рамазанов сказал:
— А что ж, в Баку все может случиться… Вон, — и он подошел к окну, откуда виден был сверкающий, весь в блестках, залив и белокрылый парусник, огибающий Баилов мыс, — может быть, вон там, в трюме, со скрученными руками и заткнутым ртом лежит ваша красавица и ее через Энзели продадут в какой-нибудь гарем.