И все это после того, как в ночь с 23 на 24 мая был произведен арест забастовочного комитета! Казалось бы, какой это был триумф! Аресты продолжались весь день двадцать четвертого, удалось арестовать одиннадцать из пятнадцати членов комитета, четверо, по донесениям агентуры, скрылись из города… Главным успехом проделанной операции Мартынов считал арест нескольких большевиков, в том числе и Георгия Стуруа, который уже был замечен как агитатор на недавних первомайских митингах.
В комнате темнело; Мартынов всматривался в темноту, точно силясь разглядеть в ней своего вековечного, каждый раз повергаемого и снова подымающегося врага. Нет, не может быть, чтобы забастовкой никто не руководил. Шаумян, конечно, в Баку, и прокламация написана им. Мартынов протянул руку, взял прокламацию и стал, раздраженно морщась, еще раз перечитывать. Право, он не хуже того, кто писал прокламацию, знал, что нефтепромышленники после прошлогодней забастовки не выполнили своих обещаний и многие взяли обратно. Об опасности чумы для города совсем неприятно было читать, тут что ни слово, то правда, и страшная правда. И того, кто говорил эту правду, хотелось стереть с лица земли, чтобы смолк этот ненавистный, не дающий покоя голос. Кто писал? Может, Шаумян писал, а может, и не он. Азизбеков, Стефани… у них грамотные есть… Или, может, снова появился в Баку Григорий Орджоникидзе, которого уже несколько раз брали и «за недостаточностью улик», а если говорить по правде, по неуклюжести судебных органов снова выпускали. Он открыто работал в качестве фельдшера на промыслах — и вдруг оказалось, что он и есть тот неуловимый Серго, к которому идут нити связей из-за границы, от самого Ленина… Может, это он?..
Внезапно загорелся электрический свет, сразу и на столе, и во всех четырех углах огромной комнаты, и на потолке, — градоначальник не любил темных углов. Тьфу, наваждение — да «неуловимый Серго», сиречь Григорий Константинович Орджоникидзе, уже давно сидит в Шлиссельбурге, оттуда не убежишь!
Мартынов вернулся к столу и снова прочел свою телеграмму наместнику. В ней чувствовался испуг. Нет, пугаться нельзя, начальство этого не любит. Что такое толковал ротмистр Келлер о каком-то младшем уряднике, который чуть ли не на рысях повел свой полувзвод прямо на многочисленную толпу забастовщиков? Мартынов взял рапорт Келлера и перечел, подчеркнул красным карандашом фамилию урядника Булавина. Фамилия бунтовщическая, какой-то Булавин еще против Петра бунтовал. А этот действовал как истинный верноподданный согласно присяге, слепо, не рассуждая: раз приказано — бей, хотя бы их тысячи скопились… Молодец казак! «Представить к награде», — подумал и написал на рапорте Мартынов. «Пока не нужно просить перевести полк, нет — еще подождем. Придет еще, казак, твой час, спустим мы тебя с цепи. А пока пусть измотаются, наголодаются «товарищи забастовщики», мы же будем действовать — как это говорит Елена Георгиевна? — респектабельно… Мы ничего не испугались, нет. Просто не видим причин вмешиваться. Забастовка, протекающая мирно, может обойтись без вмешательства полиции… именно так. Объявление нужно расклеить такое по городу, пусть прочтут и видят, что начальство ничуть не напугано и что все предусмотрено, именно так». Он вышел на балкон и увидел охваченную электрическими огнями бухту между двумя мысами, глубоко вдающимися в море. Огни дрожали, переливались, и в этом, как и в звуках музыки, глухо доносившейся с Парапета, и в уличном шуме слышна была та настоящая, бессмысленная жизнь, столь любезная градоначальнику. Жизнь без опасных раздумий. Каждый занят самим собой, никуда не лезет и головы не поднимает. Вот именно к таким благонадежным людям и должно адресоваться объявление градоначальника.
В этот миг, как бы выражая силу государства, в порт медленно кильватерной колонной вошли четыре канонерские лодки — длинные, серые — и сразу осветили темную бухту теми огнями, что горели на мачтах, и теми, что отражались в воде.
Мартынов вернулся к креслу и стал быстро, почти без помарок писать:
«Объявление
Ввиду прекращения работ на многих предприятиях в Бакинском промысловом районе, считаю необходимым поставить в известность как владельцев и управляющих промышленных предприятий, с одной стороны, так и рабочих и служащих, с другой стороны, что забастовка, протекающая вполне мирно и при полном соблюдении обеими сторонами надлежащих законов, может обойтись без вмешательства полиции…»